Босс скучает

Тэя Татьяна

Ни он, ни я не двигаемся, оба молчим. Слова закончились. Только его пальцы до сих пор обхватывают мои руки. Я не знаю, чего он хочет: притянуть или оттолкнуть? И не знаю, чего хочу сама.

Магию разрывает звонок сотового. Мы отскакиваем друг от друга. Я невольно обхватываю себя руками и пячусь к выходу. Когда Островский говорит «алло», выскакиваю за дверь. И мне хочется оказаться как можно дальше от Германа. В другом кабинете, в другом здании, в другой стране, а может быть, даже на другом континенте.

Глава 14

Суббота –

отсыпной. Это я всегда так думала. Только не Герман. Его звонок будит меня, черт дери, когда на часах нет и восьми. Не то чтобы я любитель долгого валяния в постели, но я бы отсюда еще пару часов не вылезала. Обязательно бы поленилась и посмотрела какое-нибудь глупое утреннее ток-шоу с чашкой кофе и бутербродом. Да-да, я ем в постели. Знаю, что так нельзя, но каждый из нас ведь имеет право на небольшие слабости?

Островский оказывается в аэропорту, летит куда-то. Куда именно – не уточняет. Да, и не важно в общем-то. Зато я получаю четкую схему действий. Надо передать архиважные документы архиважному партнеру. Какой-то швейцарец с личным переводчиком прилетел на несколько дней раньше, чем Герман ожидал. И раз Островский удаляется из города, ответственность перекладывается почему-то на меня.

Со скрипом вылезаю из кровати и без захода на кухню собираюсь в офис. Он пустой, тут нет ни души, ни привычного жужжания голосов, правда, у охраны на входе не возникает вопросов, с чего это я появилась здесь в субботу.

Я слегка на нерве, потому что голодна, и нестись куда-то сломя голову совсем не в моем ритме жизни. Хотя нет, обманываю себя. Раздражена я отъездом Германа, раздражена его как ни в чем не бывало тоном, раздражена фактом, что стоит ему коснуться меня, каждый раз переживаю настоящий эстрогеновый взрыв. Если это не прекратится, нам будет сложно общаться в дальнейшем. Может, с ним поговорить, очертить границы, так сказать? Например, прямо заявить, чтобы он больше меня не трогал.

«Ты такая смешная, деточка, – подключается внутренний голос, который как всегда не вовремя. – И как ты себе это представляешь?»

– Шеф, у нас проблемы, – первым делом говорю я, набрав Германа. Хорошо, что он еще не в небе. – Белой папки нет.

– А в ящике ты смотрела? – спокойно уточняет он.

– Смотрела.

– А в нижнем?

Выдвигаю нижний: девственная пустота.

– Ничего.

Сижу за столом Островского, закинула ногу на ногу, а очень хочется бухнуть щиколотки на столешницу – чисто из чувства противоречия.

– Ну, я так и думал, – выдает Герман.

– Что? – я даже выпрямляюсь. – Ты так и думал? Скажи, я ослышалась?

– Нет.

Начинаю закипать уже не на шутку. Более всего раздражает приподнятый тон Германа. Будто ситуация его крайне забавляет.

– Зачем меня в офис отправил?

– Проверить-то надо.

– Проверил? Доволен?

– Да, – спокойно подтверждает он, – а теперь тебе надо заехать ко мне домой. Если папка не в офисе, она в квартире. Лежит на рабочем столе.

– На рабочем столе? – передразниваю с утрированным сарказмом. – У тебя что, так много рабочих столов, что ты их путаешь? Герман Маркович, заведите один на все случаи жизни и больше никаких проблем. Гарантирую! А если виртуальный с удаленным доступом – так удобства не оберетесь.

Мне очень

хочется вывести этого айсберга из себя, но он лишь смеется. Словно я для него лишь забавная подчиненная. Ну, хоть скучать перестал вроде бы. Впрочем, мне повезло. Будь на месте Германа кто-то другой, я бы не стала так часто острить. Он же и мой босс, и парень из прошлого. Все смешалось, даже не знаю, а хорошо ли это?

– Что за прошлый век – везде таскать с собой распечатки? Берегите лес, Герман Маркович.

– Мельникова, я его очень даже берегу. Но на этих документах уже моя подпись, и они нужны в оригиналах.

– Понятно, – тяну я. – Ладно, куда ехать?

Не то чтобы мне очень хочется побывать у Германа дома, но некая доля любопытства меня разбирает. Как выглядит его дом? Где он живет? С кем? Ну, если передать документы некому, явно ни с кем.

«Не факт, не факт», – снова просыпается внутренний голос.

– Я сброшу адрес сообщением, – поясняет Островский, а после небольшой паузы добавляет: – но сначала тебе надо заглянуть к моей маме за ключами.

Настроение падает резко, будто бы меня головой окунают в ледяную воду.

– На Всеволода Вишневского? – охрипшим голосом уточняю я.

– На Всеволода Вишневского, – подтверждает Герман. – Адрес я сброшу.

– Я помню, где это, – бормочу я. – Сейчас займусь, – и даю отбой.

Если бы документы не были нужны так срочно, как утверждал Герман, я бы к нему ни под каким предлогом не поехала. Это еще один пласт воспоминаний, который мне совсем не хочется вскрывать. Еще и предстать перед лицом Лидии Васильевны после того, что я сотворила с жизнью ее сына, – выше моих сил. Куда проще заползти в нору и тихо шипеть оттуда на Германа, совсем другое – встретиться с человеком, который относился к тебе, как к родной дочери, а ты его по факту – предала. Сделала больно ее сыну.

Но ведь и он сделал тебе больно?

Не важно… сделал, но не сломал.

Подношу руки к щекам и кладу ледяные ладони на горячие щеки. Что это? Стыд? Стыд и страх.

Мне нужно время собраться с мыслями и с силами. Чтобы Герман не говорил про срочность, время еще есть. Встречусь я с его швейцарцем и этим переводчиком попозже. Пока же зайду в кафе, позавтракаю и спокойно проиграю про себя все возможные сценарии встречи с матерью Островского.

Через почти два часа я на Петроградке. Стою у шестиэтажного желтого здания и мнусь. Еще зачем-то ругаюсь на Германа. «Какой нехороший сын, – думаю про себя, – деньги есть, а мать до сих пор живет в коммуналке».

Ох, сколько времени мы тут с ним проводили. У семьи Германа здесь было две комнаты из четырех. Одна такая большая, что в ней поместилась бы вся моя квартира на Шпалерной. Только в те дни мы по очереди зависали то у него, то у меня. Занимались всякой ерундой, которой занимаются влюбленные пары, отсыпались после ночных прогулок по городу, строили планы на будущее: например, как рванем на будущий год в Рио опять. Только уже не было у нас ни Рио, ни будущего, планы рассыпались в прах, а дорогу в этот район я предпочла забыть. Только каждый раз, проезжая по набережной Карповки мимо знакомого перекрестка, чувствовала, как у меня сосет под ложечкой, и горькое чувство ностальгии перерастает в беспросветное отчаяние.