Босс
Шрифт:
— Скучно, — он откидывается в кресле, не посмотрев на принесённый ему презент, и загадочно прищуривается. — Ты же знаешь, почему я отправляю тебя на такие задания. Чтобы ты научилась выдержке. Всего лишь палец? Я просил его намотанные на вертел кишки, детка.
— Думаешь, для меня это было легко? — она холодеет от несправедливости его слов. Неужели и впрямь считает, что она не выложилась на сто процентов? Для него — и не сделала всё, что могла? По коленям проходит дрожь, потому как реакция на его голос и недовольство уже инерционная, рефлексы. Ей пора извиняться?
— Тогда давай, расскажи мне. Как это было. Что ты чувствовала. Я хочу знать всё, —
И Эми вдохновляется. Да это же просто его новая игра, препятствие на пути к награде, которую честно заслужила. Она скидывает с плеч свою куртку, бросает её на мраморный пол, брякая замками. Ловит его ожидающий взгляд и демонстративно облизывает губы — в ответ в его глазах вспыхивают чёрные угли одобрения. Оставшись в тонкой серой майке, удачно демонстрирующей вырезом полушария груди, Эми легко садится на стол перед ним, начиная рассказ:
— Я зашла в квартиру, она была не заперта. Торчок спал на диване в полной отключке, грязный и обколотый. Мне было противно его трогать, так что я просто пнула его в живот, — она ощущает на себе проникновенность взгляда своего Босса, его живой интерес даже в том, как сжаты эти идеальные острые скулы. В каждой детали итальянской галантности, с которой его левая ладонь ложится на её бедро в собственническом жесте. Он любит слушать о таком. Даже больше — Эми изучила, что это самый простой путь к получению желаемого, лучше всякой виагры. А потому продолжает всё более низким голосом, демонстративно откидывая на спину волосы. — Он упал и захрипел, просыпаясь. Я не дала ему опомниться и сразу сдавила горло. Рассказала, кто я и кто мой Босс, — последнее слово произносится с раболепным восхищением и обожанием. Чуть задыхается, прикрывая веки, потому что пальцы на бедре требовательно сжимаются.
— Продолжай, — милостиво разрешает Алекс, пуская дым сигары прямо ей в лицо. Ни эмоции. Ни тени. Но это поправимо.
— Он испугался, — презрительно хмыкает Эми, вспоминая панику на морде наркомана, когда произнесла фамилию «Герра». — Начал ползать у меня в ногах и умолять об отсрочке ещё на пару недель. И тогда я наклонилась, вытащила нож…
— Продолжай, — чуть хрипло приказывает её слушатель, на дюйм наклоняясь к ней ближе и обездвиживая взглядом. Табачная дымка между ними медленно рассеивается, а Эми внезапно ощущает, как пересохло во рту. Импульсы напряжения нарастают, трепеща скручивающимся в животе желанием настоящего контакта. Прикоснуться к нему — высшая награда, и её надо заслужить любой ценой.
— Он верещал, как свинья, когда увидел лезвие. Я наступила на его руку, прижимая к полу. А потом отрезала ему указательный палец, с хрустом, через вопли, — смакует она то, как от этих слов греется сам воздух, отправляя искры возбуждения в кончики пальцев.
— Тебе понравилось?
— Да, — не задумываясь, выдыхает она совершенно искренне. — Мне понравилась власть над ним. Его беспомощность. То, как он извивался на полу, прижимая к себе руку, пока я объясняла, что если уложится в двенадцать часов — сможет пришить палец обратно. И что если попытается бежать, то ему пустят пулю в затылок. Он был таким жалким, — усмехается Эми этой слабости маленького человека.
Все люди — клопы и мелочь по сравнению с ним. С её хозяином.
Рука Алекса на бедре скользит к его
— Хорошая девочка, Амелия. Ты заслужила десерт.
Она едва не стонет от того, как жарко вспыхивает в груди торжеством. Победа. Разрешили. Уже чувствуя его дыхание на своём лице, чуть наклоняется к нему, находя терпкие губы. Привкус сигары, пепла и крепкого кофе: сегодня Алекс кажется ещё вкусней, чем обычно. Поцелуй вообще столь редкий подарок, что надо упиваться каждым мгновением, начиная мелко дрожать от движений властного языка во рту, который словно подчиняет даже через сплетение уст. Микроинфаркт, когда он остро прикусывает нижнюю губу и оттягивает до первой искорки боли. Чёрт возьми, ради этого она готова отрезать тому наркоману руку целиком. Папочка проявляет к ней интерес. Либо ему и правда, очень скучно, либо это праздник, который надо отметить сполна.
Эми не обольщается, что кто-то будет думать о ней. А потому тихонько соскальзывает со стола, когда Алекс отрывается от неё и заменяет её губы новой затяжкой сигары. Но ей уже достаточно, чтобы привычно опуститься перед ним на колени, попутно стягивая и отбрасывая в сторону майку. Он должен видеть, что она старалась, выбирая для него лучшее кружевное бельё, нижнюю часть которого всё равно не оценят. Десерт. Она фаворитка этого дня.
Алекс не возражает, когда её руки тянутся к ремню его брюк, и это уже знак. Пока он так добр, хочется быть максимально нежной, показать ему всю глубину чувств, которые испытывает при одном взгляде на него. На этого расслабленного развалившегося в офисном кресле зверя, откинувшего голову и одной рукой одобрительно глядящего её по волосам. Приятно до мурашек, до желания мурлыкать, как приласканной кошке. Пока он не передумал и не забрал разрешение обратно, расправляется с ремнём, быстро и уже профессионально освобождая плоть от лишней ткани.
Вот и подтверждение тому, что его заводил рассказ о чьих-то мучениях. Даже его член Эми считала произведением искусства, и он уже наливается кровью, пока Алекс над ней тихо пускает дым в потолок, не открывая глаз. Едва не простонав от встречи с долгожданной частью его совершенного тела, Эми бережно обхватывает член ладошкой, отодвигая крайнюю плоть. На пробу касается языком самого кончика головки, смакуя вкус. Между ног проступает влага, пропитывая бельё, и она напрягает бёдра, чтобы получить хоть каплю давления на пульсирующий жаждой касаний клитор.
Дыхание Алекса практически ровное в повисшей тишине столовой. Но это шанс показать, чему она научилась за эти недели. Больше не будет постыдных ошибок, как в первый раз, когда стояла перед ним на коленях, а в итоге глупо сплюнула самую вкусную часть угощения. Наказанием тогда послужила долгая и холодная ночь на полу под этим самым столом, привязанной за кольцо на чокере тонкой цепью. Голой и оставленной рыдать от ощущения брошенности и ненужности.
Если она ему будет не нужна — ей вовсе незачем коптить небо и тратить чей-то кислород.