Бойня
Шрифт:
Угрозы и нападки Нантерра временно прекратились. Но надеяться, что он свернул шатры и отбыл, явно не стоило.
Когда Ролан, принцесса и Беатрис наконец ушли спать, Литси, поднявшийся, чтобы последовать их примеру, спросил:
— Вы что, решили сами сделаться приманкой?
— Ничего, мною он подавится, — улыбнулся я.
— Смотрите, не лазьте ни на какие галереи!
— Не буду, — пообещал я. — Доброй ночи.
Я обошел дом, но все вроде бы было спокойно. Когда подошло время, я отправился к гаражам, чтобы ехать за Даниэль.
В переулке было все так же темно и неуютно. Я осмотрел
— Совершенно сумасшедший вечер, — сказала она. Ее работа координатора состояла в том, чтобы решать, в каком объеме следует освещать те или иные события и отправлять соответствующие съемочные группы на место происшествия. Я несколько раз бывают у нее в студии и видел, как она работает, а потому знал, какая уйма энергии требуется, чтобы достичь успеха в этой работе. За смену она выкладывалась полностью, и эмоциональный подъем сменялся усталым молчанием.
Однако это уже не было то теплое, дружеское молчание, как когда-то.
Теперь молчание сделалось неловким, словно между чужими. В ноябре, декабре и январе мы встречались по выходным и были счастливы. А потом радость в ней начала угасать с каждой неделей.
Я ехал на Итон-сквер, размышляя о том, как я ее люблю и как мне хочется, чтобы она вновь стала такой, как прежде. И, остановив машину перед гаражом, я, повинуясь внезапному порыву, сказал, когда она уже открывала дверцу, чтобы выйти:
— Даниэль, пожалуйста... пожалуйста, объясни мне, что случилось...
Это вышло ужасно неуклюже. Чистый приступ отчаяния. Надо было послушаться принцессу. Едва сказав это, я тут же пожалел о своих словах: меньше всего мне хотелось, чтобы Даниэль сообщила, что любит Литси. Я подумал, что мой вопрос может даже подтолкнуть ее к этому, и в панике поспешно добавил:
— Не надо, не отвечай! Это не важно. Не отвечай.
Она повернула голову, посмотрела на меня, потом снова отвернулась.
— Вначале все было прекрасно, верно? — сказала она. — Это произошло так быстро... Как... как в сказке.
Я не мог этого слышать. Я открыл дверцу и начал выбираться наружу.
— Подожди! — сказала Даниэль. — Я уже начала — теперь мне надо договорить.
— Не надо! — сказал я.
Но ее уже было не остановить. Все, что она так долго носила в себе, выплеснулось наружу неудержимым потоком.
— С месяц тому назад, после этого ужасного падения в Кемптоне, когда я увидела тебя лежащим без сознания на носилках — тебя загружали в машину «Скорой помощи»... у меня начался понос от страха, я так боялась, что ты умрешь... И я внезапно осознала, как опасна твоя жизнь... и сколько в ней боли... и я вдруг представила, каково это будет — всю жизнь прожить здесь, в чужой стране... Одно дело — приятный романчик, а другое — жить вдали от дома и каждый день бояться... И я не знала, что тут так холодно и сыро... я выросла в Калифорнии... А потом приехал Литси... Он так много знает... и с ним так просто... с ним можно ходить в спокойные, безопасные места: на выставки, в картинные галереи и не дрожать от страха каждую секунду... Я слышала тревогу в твоем голосе, когда мы разговаривали по телефону, я видела ее в твоих
Я оттянул воротник куртки.
— И что она сказала?
— Сказала, что за меня никто решить не может. Я спросила, как она думает, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к тому, что мне всю жизнь придется жить в чужой стране — она ведь привыкла — и к мысли, что ты можешь погибнуть или покалечиться... Только не говори, что такого не бывает! Вон, на той неделе жокей погиб... Я спросила у нее, может, все это глупости...
— Даниэль сглотнула. — Она сказала, что тебя не переделаешь, ты такой, какой есть, и я должна отчетливо представлять себе, с кем имею дело. Сказала, что вопрос не в том, смогу ли я жить здесь с тобой, а в том, смогу ли я жить где бы то ни было без тебя.
Она снова помолчала.
— Я ей рассказала, как мне спокойно с Литси... Тетя сказала, что Литси — прекрасный человек... и что со временем я сама увижу... пойму... чего я хочу больше всего. Она говорит, для того, чтобы разобраться в себе, нужно время... Она сказала, ты терпеливый, и она права, да... Но я не могу тянуть так до бесконечности, это ведь нечестно! Я ездила на скачки вчера и сегодня, чтобы проверить, смогу ли я вернуться... Нет, не смогу. Я почти не смотрела скачки. Я стараюсь не думать о том, что ты делаешь... что ты там. Я обещала тете Касилии, что попробую... но я только болтаю с Литси и...
Она не договорила и умолкла, устало и печально.
— Я тебя очень люблю, — медленно произнес я. — Хочешь, я брошу скачки?
— Тетя Касилия сказала, что, если я попрошу тебя об этом, и ты согласишься, и мы поженимся, это будет ужасно. Лет через пять мы разведемся.
Она говорила об этом очень решительно. Сказала, что я не должна просить тебя об этом, что это будет нечестно, что я погублю тебя из-за того, что мне не хватает мужества.
Даниэль судорожно сглотнула, и глаза ее наполнились слезами.
Я посмотрел на темные гаражи и подумал о страхе и опасности. Для меня это были старые друзья, совсем ручные. Нельзя научить другого человека жить с этим — это должно идти изнутри. Конечно, со временем к этому привыкаешь, как и ко всему остальному, но зато эта привычка может испариться в одночасье. Отвага приходит и уходит: всякой выносливости есть предел.
— Ладно, пошли, — сказал я. — Холодно. — Помолчав, добавил: Спасибо, что объяснила.
— А что... что ты будешь делать?
— Пойду домой и лягу спать.
— Да нет! — Она рассмеялась было и туг же всхлипнула. — С этим, о чем я тебе говорила.
— Буду ждать, как советовала принцесса Касилия.
— Советовала? — переспросила Даниэль. — Ты что, с ней разговаривал?
— Нет. Она сама сказала мне об этом, в паддоке в Аскоте, совершенно неожиданно.
— А-а... — тихо протянула Даниэль. — Я говорила с ней во вторник, когда ты был в Девоне.
Мы вышли из машины, и я запер дверцы. Конечно, то, что сказала Даниэль, было достаточно плохо, но все же было бы хуже, если бы она призналась, что любит Литси. Пока она не снимет обручальное кольцо, которое все еще носит, у меня есть хоть какая-то, но надежда.