Бойня

Урбан Саша

Джаф отправил арбитрам приемлимую сумму. Убийство бойца стоило больше, чем он ожидал, поэтому к тому, что было у него с собой, пришлось приложить разрешение, по которому хозяева «Бойни» могли снять деньги со счета его семьи в банке. В записке было написано: «не убивать. Изуродовать». Он довольно потирал руки, дожидаясь, когда увидит, как несколько особых бойцов забьют Конду, казалось бы, до смерти, Судья потеряет свои деньги и будет беспомощно наблюдать смерть своего лучшего бойца, а потом он, Джаф, спустится вниз, в подвал, куда сбрасывают тела бойцов, чтобы через несколько часов избавиться от них, и ему из общей кучи достанут ещё живое, но изувеченное существо. Он дал бы ей другое имя и меч со своими инициалами и выставил на «Бойню» как свою собственность. Юноша усмехнулся, это звучало даже романтично.

Марк

и Парис тем временем вернулись, впечатленные разговором с Геральдом. Боец оказался даже грамотным. Кто-то из господ сказал, что прежнему хозяину он приходился дальним родственником. Друзья понимающе закивали и принялись наперебой пересказывать Джафу свою беседу с бойцом. Юноше это было крайне неинтересно, ни то, какая у Геральда стратегия, ни то, что он цитировал классиков. Он нервно сжимал кулаки, глядя на арену, ожидая выхода на неё «особых» бойцов. Его друзья не замечали его невнимательности и продолжали говорить. В тот момент, когда одного из бойцов, уложившего двоих противников, приказали вывести с арены, на его место пришли ещё три бойца, закованных в тяжелые доспехи, казавшиеся монолитными, они окружали их сплошной металлической оболочкой так, что не было видно даже глаз. Джаф сцепил руки в замок и принялся наблюдать за тем, что будет дальше, другие господа, увидев появившихся на арене, как по команде, начали сочувствующе качать головами и вздыхать, пытаясь угадать, к кому же направят этих троих. Бойцы медленно проходили мимо бившихся противников, не обращая внимания ни на обрушивавшиеся на них удары, ни на трупы, лежавшие у них под ногами. Они безразлично проходили по телам, даже если те ещё старались пошевелиться или издать звук. Вдруг по спине Джафа пробежал холодок. Ему показалось, что эти големы не смогут не убить Конду, тогда все его деньги, вложенные в это, улетят в пропасть, он просто сделает одолжение другим хозяевам.

Конда выскочила прямо из-под ног одного из бойцов, посчитавшего её уже мертвой. Закованные в сталь фигуры принялись неистово размахивать тяжелыми, как молоты, руками; с таким обмундированием не нужно было никакое оружие, чтоб размозжить противнику череп. Конда носилась среди них черной тенью, заставляя бойцов медленно вертеться вокруг своей оси в попытках поймать её. И в это мгновение произошло нечто, встречающееся крайне редко в таком месте, как «Бойня» - один из бойцов, имени его Джаф не стал запоминать, уверенный, что в этом нет необходимости, оставил своего противника и бросился на заключенную в доспех фигуру. Вместе с Кондой они смогли повалить одного бронированного бойца, тем временем остальные участники боя накинулись на двоих оставшихся. Зрители стихли. Уж очень это напоминало бунт, кто-то поспешил покинуть зал, чтобы позвать солдат. Арбитры с нескрываемым испугом переглядывались, стало предельно ясно, что через секунду опьяненные собственной силой бойцы бросятся на решетку и вырвутся на свободу. Люди на трибунах спешили покинуть свои места, арбитры же, справившись с накатившей паникой, продолжали вести счет с тем же небрежным отрешенным видом, что и раньше. Самые любопытные остались в зале, желая досмотреть это представление. А бойцы, тем временем, расправившись с големами, вновь принялись уничтожать друг друга, но бились они не так яростно, как секунду назад.

Дыхание Джафа оборвалось, когда он увидел, что Конда гордо шагает к выходу. Он не слышал, как Судья принимал поздравления других господ, юноша резко поднялся и вышел на улицу, где его ждали не дождавшиеся окончания боя Парис и Марк. Стук собственного сердца вытеснял все остальные звуки из головы Джафа и словно по слогам проговаривал: «Проиграл. Нищий». Сколько денег умерло вместе с големами? Джаф хотел вернуться домой со своими деньгами, теперь же ему грозил позор. Нет, конечно, эта новость не покинет круга семьи, отец поймёт. Так думал Джаф, и с каждым шагом его уверенность таяла, а вместе с ней, кажется, исчезала и вся его взрослость. К дому он уже пришел провинившимся ребенком.

Друзья уверяли его, что с помощью Геральда они смогут вернуть все проигранные деньги и доброе имя Джафа, эти же слова юноша повторил перед отцом, то бледневшим, то красневшим от гнева. «Лучше бы я молчал»,- думал юноша, когда собственный отец вытолкнул его на улицу после новостей о походу на Бойню. Вовсе не было больно, не было даже обиды, было лишь чувство вины при виде бледного лица матери, появлявшегося из-за плеча

отца. Джаф угрюмо брел по улице, вспоминая это лицо. Он мог заявиться в гости в любой дом, где ему были бы рады, но сейчас ему больше всего хотелось одиночества. Желание это не проходило даже когда палящее солнце скрылось за синим пологом сумерек. Джаф всё бродил по Золотой улице, как попрошайка, от бедняка его отличало только богатое одеяние с гербом дома, но в темноте эти мелочи стали незаметны. В безлунную ночь казалось, что по улице, шатаясь и спотыкаясь, идёт бедняк, который всю жизнь таскал корзины с камнями. Именно так о нём думали случайные прохожие, которых Джаф не замечал. Зато те его заметили. Несколько рослых мужчин и женщина, схватившие его быстрее, чем он успел почуять неладное. В следующую секунду на его голову был накинут мешок, а руки связаны за спиной. Это мгновенно отрезвило юношу, но слишком поздно – сопротивляться было бесполезно, кричать тоже, за любую попытку юноша получал болезненный удар под ребра или укол стилетом в ногу или руку.

«Работорговцы»,— думал Джаф. Вряд ли им удастся куда-нибудь продать его, в городе нет человека, который не знал бы самого Джафа или его отца, так что юноша мог надеяться, что ситуация сложится в его пользу, и его не только не продадут, но ему ещё и заплатят за то, чтобы он забыл о «недоразумении». Такой вариант обнадеживал, и Джаф уже не пытался вырваться или позвать на помощь, он был уверен, что работорговцы проиграли в тот момент, когда решили напасть на него. Теперь трудно было сдержать довольный смех и изображать жертву, юноше не терпелось увидеть покупателя. Он чувствовал, как его ведут по узким проулкам, через задний двор, по узкой лестнице с высокими ступеньками, мимо шумных комнат, где веселились гости. «В кабинет хозяина»,— безразличным голосом сказал слуга. Вновь ожидание. Работорговцы начали тихо переговариваться между собой.

— Он вроде крепкий,— сказал один, похлопав Джафа по плечам так, что тот чуть не свалился.

— Хватит!— прикрикнул на него второй.— Уже полгода работаем, а ты никак не успокоишься

— Привычка…

— Они на «Бойню» любой сброд купят, а потом превратят их в псов. Им не важно, какого дохляка ты им принесешь, хоть однорукого чахоточного, и за него «спасибо скажут».

— Этот требовательный.

— Этому больше всех плевать на своих рабов.

— Что есть, то есть,— прервал их третий голос. Вошедший в комнату человек прошел мимо Джафа и встал перед работорговцами.— Покажите.

Мешок убрали, сперва юноша не мог ничего разглядеть, свет свечей был недостаточно ярким, а затем увидел знакомое лицо.

— Ваша Честь,— с легким удивлением произнес он. Судья ничего не сказал. Он отложил несколько золотых монет в черный мешочек и передал его торговцам. Те принялись раболепно благодарить старика, называть его своим благодетелем и так смешно желать ему всевозможных благ, что Джаф не мог не усмехнуться. Когда они вышли, Судья приказал закрыть двери кабинета и канцелярским ножом разрезал связывавшую руки Джафа веревку.

— Спасибо, Ваша Честь, Вы оказали мне огромную услугу. Мой отец будет Вам безмерно благодарен,— торопливо заговорил Джаф. В такой ситуации лучше было не заикаться о выкупе, если уж судья покровительствует работорговцам, то лучше соблюдать осторожность.

— Пожалуйста, Джаф,— сказал старик, крепко сжимая плечо юноши.— Удивительно, что ты попал к моим знакомым.

— Совпадение,— пробормотал юноша, пытаясь высвободить руку. На улице послышались крики. Джаф прислушался, а Судья хрипло рассмеялся.

— Представляешь, их поймали. А завтра их осудят за убийство. Я сам буду выносить им приговор.

— Кого они убили?— спросил Джаф, в его душе зародилось дурное предчувствие.

— Тебя,— сказал старик и несколько раз полоснул ножом по лицу юноши. Джаф закрыл лицо руками, тут же окрасившимися в красный, и повалился на пол, как подкошенный. Он чувствова, как по краям ран собирается кровь и стекает на пальцы и на пол. Он выл, как дикий зверь, но совсем не от боли.