Божка 1

Трыыынь!

Трыыынь!

Трыыыыыыыынь!..

Будильник.

[Будь проклята эта работа.]

Прихлопнув смартфон, Никита медленно сел на кровати. Солнечный зайчик, отразившийся от черного зеркала мстительной мобилы резко ударил в глаз.

[Блять!]

Никита перевернул аппарат экраном вниз.

Туалет. Душ. Дежурная мастурбация, сопровождаемая чавкающими звуками под струями воды...

Кофе. Остановка. Троллейбус. Супермаркет.

Ему

уже тридцать лет, а он грузчик в сети второсортных продуктовых магазинов. Ну разве не прекрасно? А если к этому еще добавить его выдержанную до неупиваемости девственность, то вообще, концентрат триумфа.

Ни девушки, ни денег, ни какого-либо интереса к окружающему миру. Только ПК-игры и аниме. И куча заблокированных счетов в банках. Когда его жизнь пошла не так? Скорей всего с рождения.

Работа. Совершено удивительное явление в жизни. Сборище неписей, собранных вместе всеобщим равнодушием друг к другу и окружающему миру. Раздражение, усталость, апатия — вот что это. И деньги, будь они прокляты.

[Ненавижу!]

— Опять опаздываешь! — старшая смены, Людмила Геннадьевна. Тощая тетка с двумя темными пятнами под глазами — медалями за героический стаж, и с прической, смахивающей на пучок желтой сладкой ваты. — Машина уже приехала.

— Ага.

— Штраф!

[Шкаф.]

— Купите себе кофе.

— Быстро на разгрузку.

— Ага.

— Без ага.

— Ага.

— Агакни мне еще раз.

— Ага.

— И еще раз.

— Ага.

Тыдыщ!

— Без рук! — Никита увернулся от очередного легкого подзатыльника начальницы.

[Старая кочерга.]

Ну, не любит он прикосновений. Хоть, зная нрав данной тетки, это и было, можно сказать, любя... Но — особенно любя. В этом вся проблема. В тактильности.

А корни проблемы тянутся из далекого детства. Где он, лишившийся родителей, отматывает срок в приюте. Темном неприятном месте, в котором обычные человеческие объятия — посягательство на последнее, что у тебя осталось — душу. И где сарказм — непробиваемый щит от всякого подозрительно безосновательного тепла.

Никита же, в этом странном месте был самым нещупательным представителем детей-сирот. В то время, как все остальные дети делали ставки на то, кто из них окажется счастливчиком, доставшимся очередной молодой обеспеченной паре, незнамо как заблудшей в эти края, Никита просто посылал всех приемных родителей обратно в их светлые, полные любви и заботы, солнечные дома. И тем приходилось выбирать другой «товар». За это остальные дети даже стали уважать его, будто он приносил себя в жертву ради увеличения их шансов на счастливое будущее. Что ж, будущее стало настоящим. У кого-то счастливым, у кого-то несчастным, а у него — вот таким.

Тачка. Заполненная до отвала разнообразным дешевым дерьмом, которое полунищие граждане ежедневно пихают себе в рот. И он сам.

— Явился.

Мертвый кладовщик, кажется, пережил зомбиапок, который Никита умудрился как-то

пропустить.

— Ага.

— Нога. Разгружай давай.

— Ага.

Рутина, как жеваная-пережеваная жвачка, бросаемая перед сном в стакан с водой, чтобы наутро опять засунуть ее в рот. Коробки, пакеты, бутылки, ящики... Водила, у которого на шее только петли не хватает, чтобы догадаться, чем закончится сегодня его смена. Вечно пиздящий, чтобы шевелил конечностями.

[Чувак, тебе уже некуда спешить — это конец твоей жизни... и моей тоже.]

Наконец, обед.

— Привет.

В дверях столовки появилась тонкая фигурка Ксюши, держащей в руке контейнер с едой.

— Вот, это тебе, — девушка смущенно протянула Никите еду.

— Хм, спасибо... — он отложил свой бутерброд с колбасой в сторону.

Ксю — единственный луч света в этой дыре. Двадцать один годик. Совсем молоденькая. Что она тут забыла?

Так уж вышло, что девушка знает о его статусе сироты. Начальница, видевшая его документы при поступлении на работу, разболтала об этом всем.

[Гнида.]

Правда, у всех это вызвало лишь дополнительное недоверие к нему. А с подобным отношением к себе, Никита чувствует себя вполне комфортно. Привычка.

Только на Ксю эта информация подействовала прямо противоположно. И теперь она таскает ему обеды каждый небожий его рабочий день. Но он — не против. Неудобно немного, но не отказывать же.

Ксю села напротив него и достала свой собственный обед. Взгляд Никиты скользнул по ее светло каштановым волосам, и на секунду задержался на вырезе под ключицами. Иногда, он представляет ее, когда дрочит.

И что она в нем нашла? Дело не только же в жалости? Часто, при разносе товара по прилавкам, Никита ловит ее укромные взгляды, бросаемые в его сторону. И ее мгновенно наливающееся краской лицо, когда она понимает, что это не ускользнуло от его внимания.

Та самая чуждая любовь?

[Да ну...]

Почему бы ей не прибрать к рукам Сержа? Он ее ровесник, и бреется чаще, чем Никита. Хотя... Никита вспомнил коллегу с его носом, как у ястреба, вечно повешенным в седьмом смертном грехе — унынии. Тем не менее, даже Серж, со всеми своими недостатками, проявляет активный интерес к Ксю, одаривая ее вымученными улыбками и диктуя по воображаемой шпаргалке комплименты. Никита же — просто ест ее обеды.

— Фкуфно... — констатировал Никита сквозь набитый рот.

— Спасибо, — Ксю неловко улыбнулась. Она с интересом наблюдала за тем, как он ест. И, кажется, ей это приносило некое удовлетворение. Что-то типа родительских чувств к собственному чаду?

Не слишком ли мала для этого, мамочка?

— Пофлуфай, — Никита решил расставить все по полочкам. — Я тридцатилетний мужик, ага?

— Ага... — неуверенно согласилась девушка.

— Так фот...

Глыть...

Он с силой сглотнул почти не пережеванный огромный ком еды, чтобы разъясняться отчетливей.