Братство дороги
Шрифт:
– Катрин?
– беззвучно произнес я ее имя. Белизна ослепила меня. Я закрыл глаза и вновь погрузился в темноту.
– Катрин?
– прошептал я на этот раз вслух. Проклятье, как же болит горло.
Я повернул голову. Это оказалось непросто, словно мышцы пытались вращать мир вокруг меня, в то время как я оставался неподвижным. Белый потолок сменился белыми стенами. В поле зрения попала блестящая поверхность из нержавеющей стали.
Теперь помимо ее имени я знал еще кое-что. Знал белые стены и стальной стол. Где я, кто я - это еще предстояло выяснить.
Йорг. Это
Мне были видны длинные черные волосы, беспорядочно разметавшиеся от моей щеки по блестящему столу и свисающие с его края. Это по ним взобралась Катрин, чтобы донести свой поцелуй? Мой взгляд блуждал, а вместе с ним и мысли, словно я был пьян… или того хуже. Я не помнил себя. Я еще не мог сказать, кто я, но уже достаточно соображал, чтобы задать такой вопрос.
Образы сменяли друг друга, преображая комнату. Имена всплывали из глубин моего сознания. Вьена. Когда я уезжал из Вьены, цирюльник остриг меня почти наголо. Я помню, как щелкали его ножницы и темные пряди волос падали на вымощенный плиткой пол. Хакон посмеялся, когда я с обритой головой вышел в осеннюю стужу.
Хакон? Я попытался развесить детали его образа в пустоте, окружавшей это имя. Высокий, стройный... не старше двадцати, короткая борода под самым подбородком перехвачена железным кольцом.
– Йорг Лысый!
– поприветствовал он меня и разметал по плечам свою золотую гриву, ярко горевшую на фоне волчьих шкур.
– Следи за языком, - беззлобно ответил я. Эти скандинавы не слишком почтительны к особам королевских кровей. Да, собственно, и я тоже.
– Неужели пропала вся моя красота?
– притворился я опечаленным.
– Иногда на войне приходится чем-то жертвовать, Хакон. Я расстался со своими великолепными волосами. Потом смотрел, как они горят. В битве человека со вшами я вышел победителем, а на тебе, друг мой, они по-прежнему кишат. Я пожертвовал одной прелестью ради другой. Свою красоту я обменял на удовольствие слышать вопли врагов. Они тысячами гибли в огне.
– Вши не вопят. Они лопаются.
Я вспомнил ощущение ежика волос под рукой, когда гладил голову, силясь найти подходящий ответ. Я попытался коснуться волос, разметавшихся передо мной по стальной поверхности, но обнаружил, что руки мои связаны. Попытался сесть, но меня удержал ремень на груди. Еще пять ремней приковывали меня к столу: они были переброшены через грудь, живот, бедра, колени и лодыжки. Больше на мне ничего не было. Из стеклянных бутылочек, висевших надо мной на стойке, к венам на левом запястье тянулись трубки.
Эта комната, это белое помещение без окон было сооружено людьми не из Разрушенной Империи. Ни один кузнец не смог бы сделать такой стол, и эти гибкие трубки превосходят мастерство любого королевского алхимика. Я проснулся вне времени, в каком-то пристанище Зодчих, куда меня вывели грезы и поцелуй.
Поцелуй! Я резко повернул голову, взглянув через плечо, почти ожидая увидеть там Катрин, молча застывшую у стола. Но нет - только стерильные белые стены. И все же ее запах продолжал висеть в воздухе. Белый мускус, едва уловимый, но более
Я, стол, простая комната с четко очерченными углами, тепло и свет, исходящие от какого-то невидимого устройства. Тепло обволакивает меня. Последнее, что я могу вспомнить, - холод. Хакон и я пробираемся через заснеженные леса восточной Словы в неделе пути от Вьены. Мы старались вести лошадей между сосен, где ветер не успел намести сугробы. Мы оба кутались в меха. Лишь капюшон и волосы длиною с четверть дюйма оберегали мою голову от замерзания. Зима свалилась на нас, сурово, рано и без предупреждения.
– Извращенский холод, - для чего-то произнес я, выдохнув клуб пара.
– Ха! Настоящие северяне такую погоду назвали бы весенней.
– Бороду Хакона покрывал иней, а руки он упрятал в кожаные рукавицы на меху.
– Да?
– Я продирался сквозь сосновые ветви, которые с хрустом ломались, рассыпая иней.
– Тогда почему ты выглядишь таким же замерзшим, как и я?
– А-а.
– От усмешки его покрасневшие на ветру щеки покрылись морщинами.
– На севере мы сидим у очага до лета.
– Нам следовало остановиться у того последнего очага.
– Я барахтался в снегу, пробираясь вдоль просеки.
– Мне там не понравилась компания.
Мне нечего было возразить. Изнеможение впилось в меня зубами, и моя бледная плоть промерзла до самых костей.
Дом, о котором шла речь, прятался невероятно глубоко в лесу, в такой глуши, что Хакон готов был поверить в сказки о ведьмах.
– Не будь идиотом, - сказал я ему.
– Если бы в лесу жила ведьма, поедающая детей, она бы поселилась на краю леса, верно? Я имею в виду, что нечасто ведь маленькая Герта или Ганс забредают в такую глушь?
Хакон был раздавлен неоспоримым весом моей логики. Мы пошли туда, чтобы попросить убежища. А если откажут, то взять силой. Дверь приоткрыта - нехороший знак в зимнюю стужу. Сильно утоптанный снег перед крыльцом был занесен свежевыпавшим, это скрывало детали.
– Что-то не так.
– Хакон снял с плеча тяжелый топор с обухом и длинным лезвием, изогнутым так, чтобы при ударе поглубже вонзаться в плоть.
Я кивнул и пошел первым. Тишину нарушал лишь хруст свежевыпавшего снега у меня под ногами. Достав меч, я толкнул дверь, отворяя ее пошире. Моя теория о маленьких девочках в лесной чаще умерла уже в прихожей. Там лежал распластанный ребенок, золотистые кудри забрызганы красным, руки и ноги неестественно вывернуты. Я сделал еще шаг, и в нос ударило зловоние. Кровь, смрад от внутренностей и чего-то еще, чего-то дикого и вонючего.
Плечо сжала чья-то рука, и я чуть было не развернулся, чтобы ее отрубить.
– Что?
– Надо убираться отсюда... ведьма...
– Нет здесь никакой ведьмы, - сказал я, указывая на труп.
– Разве только у нее такие большие зубы, чтобы обглодать девочке лицо, желание полакомиться потрохами и мерзкая привычка гадить у себя в прихожей.
– Я указал на бурую кучку возле лестницы, которая, в отличие от внутренностей девочки, еще слегка парила.
– Медведь!
– Хакон отпустил мое плечо и бросился наутек.
– Бежим.