Братья и сестры
Шрифт:
– Беда какая! – удивилась Дарья. – Сам до упаду робил и жену хотел в гроб вколотить.
– Дак ведь, Дарьюшка, – живо вступилась за Степана Андреяновича Василиса, – слыхала, с чего житье-то его начиналось? Не с родителевых капиталов пошел.
Варвара, краем уха прислушиваясь к разговору, поморщилась: ну, теперь разведут скучищу… Выгибаясь, она расправила плечи, так что косточки хрустнули, и, игриво притопывая ногой, запела:
Мужичка– Варуха, бес, – сонно заворчала Марфа, – опять тебя затрясло…
Благочестивая Василиса встала, строго поджала постные губы:
– Срамница… пятница сегодня – нет того, чтобы о божественном… – И, тяжело переставляя свои старые ноги, на ходу крестясь, пошла на другой конец зарода.
Варвара с пресерьезным видом поклонилась ей, как послушница игуменье, и первая прыснула со смеху. Женки заворочались, заулыбались. Марфа, сердитая, злая (не дала, змея, соснуть), резко поднялась, села:
– Ох, Варуха, Варуха… И чего в тебе мужики нашли – всю жизнь липнут. Баба как баба. Только что на месте усидеть не можешь – тебя как чирей всю жизнь точит.
– Хлеб один, да вкус не один, Марфинька, – под одобрительный смешок ответила Варвара.
– Иди ты со своим хлебом…
– Я, Марфинька, знаешь какая? – не уступала Варвара. – Захочу – сам леший захохочет. Не веришь?
Она шагнула к Марфе и вдруг со смехом, дурачась, набросилась на нее, опрокинула навзничь.
– Куча, куча мала!.. – заголосили женки. Марфа, барахтаясь в сене, скинула с себя Варвару, села на нее верхом и, тяжело дыша, побагровевшая, пристыженная, начала отвешивать ей по мягкому месту.
Варвара придушенно визжала, извиваясь под Марфой, сучила ногами.
– Варка, Варка, бесстыдница… – упрашивала, трясясь от смеха, Дарья. – Не заголяй ноги – старика моего перепугаешь.
Наконец Марфа, отведя свою душеньку, отпустила ее. Та легко встала, начала ощупывать бока.
– Ну как, довольна? – ухмыльнулась Марфа.
– Еще как довольна-то, Марфа Павловна! Меня так-то ни один мужик не обнимывал. Марфушка! – воскликнула Варвара, снова подступая к ней: – И почто бог из тебя мужика не сделал?
Марфа с неподдельным ужасом замахала руками:
– Бог надо мной сжалился. Не то бы ты с шеи с моей не слезала.
– А я и так не слезу.
И Варвара ухватила Марфу за шею, прижалась к ней мокрым телом. Та лениво и нехотя оттолкнула ее и, брезгливо скривив губы, с усталостью сказала:
– Отстань, смола… Я весь век об этом не думала, а теперь поздно.
Она задумалась, мрачно сдвинула брови:
– Мне бы конца войны дождаться да с белым хлебом чаю напиться… Досыта! добавила она с ожесточением.
В наступившей тишине кто-то вздохнул:
– Хоть бы со ржаным…
– Нет,
И те согласно закивали:
– С белым, с белым, Марфинька…
– Варка, Варка, – дернула Варвару за подол Дарья. – О мужике горевала идет…
Женки с любопытством начали вытягивать шеи: какой еще подвох придумала Дарья. А когда слева от своего зарода увидели идущего по лугу Николашу Семьина, добродушно заусмехались:
– Вот как, вот как вышагивает!
– Головушку-то как петух несет.
– Еще бы экой кусок урвал.
– Что она и нашла-то в нем? Всю жизнь в кузнице, а кроме замка да ведра…
Николаша с полным пренебрежением к дождю, который давно уже потерял свою первоначальную ярость, шел неторопливо, – прямо напоказ, – голова склонена набок, мокрые хромовые сапоги блестят за версту, а из-под короткого пиджака, небрежно накинутого на тощие плечи, щегольски выпущена длинная белая рубаха, пестро расшитая по подолу. Он, конечно, знал, что на него смотрят, и старался, что называется, не ударить лицом в грязь.
– Женишок! Приворачивай на перепутье! – дружно, на разные голоса закричали женки.
Николаша развел руками, показал на кожаную сумку: некогда, мол, по машинной части спешу, но когда женки снова закричали, снизошел – повернул к зароду.
Дарья, едва он приблизился, скаля белые зубы, выпалила:
– Про тебя, Миколай, говорим. Дивимся, как ты эдаку девку улестил.
Николаша, пытаясь скрыть довольную улыбку, тоном опытного человека ответил:
– Любовь – дело известное…
– Верно, верно, Колька, – подмигнула ему Варвара, – любовь не картошка.
– А у тебя, Миколай, губа не дура: знаешь, чье поле топтать. Небось на наш картофельник не позарился, на служащую потянуло.
– Да и он не у пня стоит – мастеровой. Видишь, сумочку какую завел.
– Портфель это, глупая, – не знаешь.
Николаша стоял, переминаясь с ноги на ногу, повертывал то туда, то сюда мокрою, в жидких косицах голову и был рад-радешенек. Он все принимал за чистую монету.
– Свадьбу играть будете але как? – допытывались женки.
– Свадьбу? Они свадьбу-то который месяц играют. Верно, Миколай?
– Ну народ, попадешь на ваши зубы… – покрутил головой Николаша, сдерживая довольную улыбку, и хотя он мог бы пробыть на таких зубах сколько угодно, он все же решил не терять своего достоинства; перекинул на другое плечо сумку с брякнувшим инструментом и, выпрямившись, зашагал по назначению.
Женки, провожая его глазами, снова принялись перемывать косточки.
– Выбрала Олена муженька. А нос-то задирала, форсу то сколько было…