Братья Шелленберг

Келлерман Бернгард

Женни была рада этому. К Михаэлю она чувствовала искреннюю симпатию. Евы Дукс она еще не знала.

Когда яхта подходила к набережной, трое гостей уже стояли там. Толстый Гольдбаум с трудом взобрался по трапу и подозрительно оглядывал судно. Он не доверял морю.

– Слишком тут предаешься на волю божью, – говорил он.

У Евы была узкая, стройная мальчишеская фигура и очень простое, открытое лицо с большими синими глазами. Она была очень застенчива и известна своею молчаливостью. Состояла главным секретарем Михаэля и, по слухам, не уступала ему в трудоспособности.

– Как

вам нравится тут? – спросила ее Женни, когда яхта снова вышла в море и суша скрылась из виду.

Ева скользнула по морю взглядом и тихо ответила:

– Красиво.

Она и вправду говорила мало, и с нею никак не удавалось завязать беседу. Когда стало прохладнее, Женни нежно набросила ей на плечи шаль.

Ева слегка повела плечами и поглядела на Женни долгим, удивленным и благодарным взглядом. Шевельнула губами, но не сказала ничего.

Однако, начиная с этого мгновения, Женни чувствовала, что они подружились.

Вечером на яхте настроение было оживленнее, чем обычно. Мужчины говорили о делах.

Михаэль приехал в Варнемюнде, надеясь спокойно поговорить с братом, что в Берлине было совершенно невозможно. Он хотел заинтересовать Венцеля одним большим проектом, крупной промышленной колонией на Срединном канале. Венцель уклонился от решения, но обещал обдумать это дело.

После обеда все лежали в креслах на палубе. Вечерело. Гаснущее зарево заката пылало мрачно и мощно, как дым вулкана. Яхта резала волны с тихим поскрипыванием, вода равномерно вскипала на носу. Это тихое поскрипывание и равномерное вскипание почти всех усыпляло. Говорили тихо или молчали. Штобвассер уже крепко уснул.

Только Макентин еще не мог успокоиться. У него завязался с Михаэлем спор, вполголоса, но очень живой. До Женни только по временам доносились обрывки фраз.

– Разрешите сказать, – крайне вежливо, слегка в нос, говорил Макентин. – Вы ведь согласитесь, что мы можем дешевле импортировать хлеб, чем сами производить его.

– Покамест – конечно, – ответил Михаэль. – Но мы улучшим наши методы, чтобы оказаться способными к конкуренции. Я не отрицаю, что в настоящее время экономичнее экспортировать швейные машины и на вырученные деньги ввозить хлеб, – конечно, при том условии, что вы можете найти сбыт для своих швейных машин.

– Но ведь это я в любое время могу!

– Нет, не можете. Иначе эти проблемы совсем и не подлежали бы обсуждению.

Молчание.

Макентин, очевидно, размышлял. Затем он продолжал.

– Допустим, что вам действительно удастся с помощью непредвиденных, совершенно новых способов повышения урожайности земли производить больше хлеба, чем требуется для Германии. Что тогда?

– Тогда избыточным хлебом я пользовался бы как кормом для животных и, например, настолько развил бы птицеводство, что Германии уже не нужно было бы ввозить яйца.

– Хорошо, хорошо, – продолжал Макентин с некоторым возбуждением в тоне, – разрешите пойти дальше. Допустите, что вы производите еще больше хлеба и питательных веществ, больше, чем можете употребить.

Макентин все еще не сдавался.

– Едва ли это возможно, но допустим. Тогда я отвел бы чаете земли под коноплю, лен и маслины.

– Хорошо,

хорошо, пойдем дальше. Насколько я понял, вы хотите заменить силою моторов те три миллиона лошадей, которыми располагает Германия. Это входит в вашу проблему? Но если это так, то найдутся ли у вас деньги на ввоз огромных количеств бензина для эксплуатации этих машин?

– Разумеется, это входит в мою программу. Эти три миллиона лошадей, работающих только несколько месяцев в году, объедают Германию. Это самая неслыханная роскошь, самое неслыханное расточительство, какое только можно себе представить. Вместо овса я буду культивировать картофель и на своих винокуренных заводах производить горючее для моторов. К тому же я применю совсем другие источники энергии. Ветер и вода будут давать дешевую силу!

– В таком случае позвольте задать вам еще один вопрос, – продолжал Макентин. – Вам угодно было сказать…

Но Венцель перебил его. Он расхохотался и сказал, вставая:

– Сложите оружие, Макентин. С ним вам никогда не сладить!

Михаэль расхаживал по палубе с Женни. Он взял ее под руку и сказал:

– Я рад, фрейлейн Флориан, что вы в дружбе с Венцелем. Вы оказываете на него хорошее влияние. Ему нужен человек, который сообщал бы устойчивость его мятежной жизни. Будьте к нему снисходительны! В сущности, он всего лишь большой ребенок.

А Венцель говорил Женни:

– Как тебе нравится Михаэль? Он один из самых очаровательных и симпатичных людей, каких я знаю. Будь я женщиной, я бы влюбился в него без памяти. Доброта его безгранична, но он – дитя. Между нами говоря, я считаю его дурнем. Боюсь, что его ждут большие разочарования. Уже теперь на него сильно нападает печать.

Загадочна была Ева-молчальница. Казалось, она всецело ушла в себя, сосредоточилась в себе, собою довольствовалась. Почти как благородное, пугливое животное стояла она, дышала, прислушивалась, ясным взором глядела вдаль. Женни влюбилась в нее и на прощанье поцеловала в губы. Исполненный благодарности и радости, устремился на нее блестящий взгляд Евы.

Женни навсегда запомнила этот прекрасный мерцающий взгляд.

– В первый раз я влюбилась в женщину, – улыбаясь, сказала она Венцелю.

О, как хороши были эти дни на море! Женни была счастлива и чужда желаний. Но уже замечала беспокойство в чертах у Венцеля.

Книга третья

1

Осенью Венцель ездил по делам в Голландию, Англию и Америку. Когда он возвратился, в Германии уже чувствовалась зима. В Куксгафене шел снег, а между Гамбургом и Берлином заснежены были поля. Зима была необыкновенно ранняя.

Вернувшись в Берлин, Венцель немедленно ринулся, как бешеный, в работу. Планов он привез с собой без конца. Даже Гольдбаум, видавший виды, – и тот оторопел. Филиальное отделение в Англии и Америке, новые предприятия, германо-американский концерн в исполинском масштабе – все это уже зарождалось. Но и по части развлечений многое нужно было наверстать Венцелю. Кутежи, игра, театры, женщины. Дни проносились, как вихрь.