Братья
Шрифт:
Дмитрий отступил на шаг назад, под козырек над дверями, и закурил сигарету, глядя на оставленный "Боингом" дымный след. У него не было никакого выхода. Если бы он позвонил из Парижа в Москву и обвинил Калинина в измене, никто бы ему не поверил. Его самого бы привезли в Москву накачанного транквилизаторами и прикрученного к носилкам рукавами смирительной рубашки. Прямо из аэропорта его отвезли бы в психушку. Как-никак Калинин был сотрудником военной разведки в Кремле, и никто в Московском центре не осмелился бы обвинить его в измене без "железных" тому доказательств.
Впрочем, был один человек, которому Дмитрий мог довериться: Октябрь. Лишь только прилетев в Москву, Дмитрий ринулся в штаб-квартиру
– Без доказательств к Калинину не подойти и на пушечный выстрел, сынок, - проквакал он.
– А у тебя нет никаких материалов ни на него, ни на этого Сент-Клера.
Дмитрий догадывался, что могло произойти. Вернувшись в Москву, Калинин либо затребовал срочную встречу с Сент-Клером, либо предупредил его через тайник. Прошлым вечером Дмитрий следил за канадцем, однако в двадцать часов две минуты он исчез из вестибюля гостиницы "Украина" и вернулся только в двадцать один десять. Вскоре после этого персональный водитель отвез Сент-Клера домой. В этот промежуток времени он, должно быть, и получил послание Калинина.
Некоторое время Дмитрий с горечью размышлял над двусмысленностью ситуации. Поспешный отъезд канадца был тем самым доказательством против Калинина, в котором Морозов столь отчаянно нуждался. Рано или поздно он найдет этого красавца полковника. Если вести себя с ним достаточно аккуратно и дальновидно, то он еще сможет использовать его в качестве приманки, чтобы заманить Сент-Клера в ловушку.
Его людям понадобилось три месяца для того, чтобы схватить Калинина, когда тот, тщательно загримированный и с чешским паспортом в кармане, пытался пересечь чехословацко-австрийскую границу. К тому времени Дмитрий уже вернулся во Францию. Дело Сент-Клера у него забрали. При других обстоятельствах он немедленно бы вылетел в Москву и потребовал бы возобновить расследование, однако от охоты за Калининым его отвлекло одно важное событие. Дмитрий сделал открытие, по сравнению с которым остальные события бледнели и теряли свою значимость.
Одной из задач Дмитрия было приглядывать за эмигрантскими организациями различного толка, которых в Париже было как рыбы в пруду. В некоторых группах, состоявших в основном из пожилых украинцев, прибалтов и армян, у него были свои информаторы и осведомители. Эти организации занимались тем, что время от времени собирались в холодных и сырых помещениях, пели забытые гимны и салютовали устаревшим флагам, произнося друг перед другом патетические речи. Иногда они заходили настолько далеко, что облачались в пропахшие нафталином мундиры, увешанные ржавыми медалями, и мрачными голосами приветствовали грядущее освобождение своей родины.
Среди всех этих свихнувшихся стариков, впавших в маразм, попадались, однако, немногочисленные руководители, способные и в самом деле организовать боеспособное движение сопротивления. На них-то и отрабатывал Тринадцатый отдел свои достижения в области разработки новейшего оружия: электрические пистолеты, отравленные пули и необнаружимые яды, весьма эффективно и своевременно ликвидируя как действующих, так и потенциальных врагов советского народа.
Дмитрию доставляло особое удовольствие просматривать газетенки и журнальчики, на издание которых уходила большая часть и без того скромных доходов эмигрантских организаций. Одно из таких изданий, оптимистично названное "Победа близка", имело особый раздел, в котором рассказывалось о "преступлениях Советов" Там всегда было одно и то же - лагеря, массовые чистки, ликвидация кулачества и тому подобная дребедень. Закосневшие в своей ненависти авторы статей от выпуска к выпуску увеличивали число жертв коммунизма, как будто пара нулей, добавленных к спискам жертв, была в состоянии заставить мир немедленно ринуться в Россию новым крестовым походом.
В июньском номере журнала Дмитрий обнаружил статью о сталинской расправе над еврейскими писателями и рассеянно просмотрел абзац, касающийся расстрела на Лубянке его матери - это было лишь простым переложением старых газетных публикаций, и он не узнал ничего нового.
Зато на второй странице статьи помещалось обведенное рамочкой интервью с сыном Тони Гордон.
В статье сообщалось, что доктор Александр Гордон является блестящим молодым ученым, профессором Университета Брауна в Провиденсе, Род-Айленд. Сам доктор Гордон улыбался с крупнозернистой фотографии. В своем интервью он рассказывал о глубокой любви к матери и о безуспешных поисках своего сводного брата Дмитрия, которые он ведет вот уже двенадцать лет.
Дмитрий перечитал интервью несколько раз, прежде чем обратился к фотографии. При помощи сильного увеличительного стекла он внимательно изучил улыбающееся лицо светловолосого молодого человека, уверенно глядящего в объектив камеры. Он был одет в рубашку с расстегнутым воротом, и вокруг его шеи Дмитрий разглядел толстую цепочку со звездой Давида.
Дмитрий стиснул зубы. Еще один еврей. Впрочем, еврей или нет, но он был его братом.
Он не вставал из-за стола на протяжении целого часа, загипнотизированный улыбающимся лицом брата. Александр жив и чувствует себя хорошо. Александр разыскивал его чуть ли не с самого детства. Его брат помнил о нем.
Это было престранное ощущение. Впервые в своей жизни Дмитрий почувствовал, что он кому-то нужен, что кому-то не безразлична его судьба. Он и Александр принадлежали к одной семье, в их жилах текла одна кровь. Ему стало интересно, что за человек его брат: еще один горластый еврейский активист? Американский реакционер? В своем интервью он не высказал своего отношения к советской власти, лишь упомянул о своей глубокой любви к Родине.
"Держись от него подальше!
– подсказывала Дмитрию интуиция. Брат-еврей, живущий в Америке, нужен тебе как прошлогодний снег. Менее тесные родственные связи положили конец не одной многообещающей карьере. В детском доме ты пошел на убийство только ради того, чтобы тебя не разоблачили. Забудь об Александре Гордоне. Не ищи с ним встречи, не звони, не пиши писем, а этот журнал - сожги!"
Дмитрий медленно пришел в себя и потянулся к телефону. Его голос слегка дрожал и, должно быть, прозвучал странно, так как ему пришлось дважды повторить приказ, прежде чем его поняли.
Глава 11
Письмо из Парижа пришло в августе, в пятницу, в самый разгар неистовой летней грозы. Нины не было дома, и Алекс сам спустился к дверям подъезда. Он был небрит, в наброшенном на плечи старом купальном халате. Снаружи сердито грохотал гром, а в окнах лестничной клетки вспыхивали ослепительно белые молнии.
– Будьте добры, распишитесь вот здесь - это заказное, - сказал почтальон, скептически разглядывая его. Только после того, как Алекс расписался на бланке, он вручил ему толстый конверт. Почтальон был в желтой пластиковой накидке, и с козырька его форменной фуражки упало на иностранные почтовые марки несколько капель воды.
Рассматривая конверт, Алекс увидел, что письмо было послано на адрес Университета Брауна и только оттуда переправлено к нему домой, в Нью-Йорк. Конверт был официальный, нанесенная типографским способом надпись на французском языке гласила: "Институт Восточной Европы - Исследовательский центр". Не распечатывая конверта, он отнес его на кухню, где пил свой утренний кофе, хотя на самом деле было уже около полудня.