Братья
Шрифт:
– Идемте с нами, Шанце, посмотрим зал.
С этого дня Гертруда Иоганновна ожила. К ней вернулась ясность мысли, напористость и властность, которую она выработала в себе за год общения с соотечественниками. Она снова стала для них любезной, но недоступной хозяйкой гостиницы. Настойчивой и немного жадной, когда вопрос касался "дела". Она нанесла визит в финансовый отдел городской управы. Нужны были средства для восстановления ресторана. Средств не было. Ей объяснили, что даже при наличии средств негде взять материалы: кирпич, лес, цемент. Негде взять рабочую
Она слушала вполуха, надменно глядя перед собой куда-то в пространство. Она дала господину Тюшину высказаться, потом молча наблюдала, как он старательно утирает взмокшую лысину носовым платком. И сказала спокойно:
– Господин Тюшин. Я у вас не прошу кирпич и лес. Я у вас не прошу работший сила. Я у вас прошу деньги. Ферштеен зи? День-ги. И вы мне открывать кредит. Доктор Эрих-Иоганн Доппель, который есть высоко в Берлин, будет делать кирпич и лес. Работший сила мне не откажет господин комендант. У меня много идеи. Но мало денег. Немецкое командование не потерпит, чтобы офицер вермахта кушаль на коридор. Он не есть свинья. Он должен иметь отдых от победоносных наступлений. И он будет иметь отдых. Господин Тюшин, вы меня знаете много времени. Я всегда готова для вас лишно сделать любой доброе дело.
Тюшин склонил лысину.
– Очень, очень вами благодарен, фрау Копф.
Гертруда Иоганновна улыбнулась снисходительно. Пусть этот плешивый болван почувствует, какая за ней стоит сила. Поймет, как она уверена в себе и в том, что он откроет ей кредит для ремонта ресторана. Хотя силы за ней никакой не было. Доппель далеко. И не так уж она уверена в себе. Но во что бы то ни стало надо начать работы в ресторане. Тогда можно собирать артистов и она наконец выяснит, куда девались Флич и Федорович. Только тогда. Нельзя задавать вопросы службе безопасности просто так, из любопытства. Ее взаимоотношения с господином Витенбергом еще не сложились и, похоже, будут посложнее отношений со штурмбанфюрером Гравесом.
– Так на какой сумма я могу расшитывать, господин Тюшин?
Финансист снова взялся за носовой платок.
– Все так неожиданно, фрау Копф. Я должен согласовать с господином бургомистром. Прикинуть, подсчитать.
– Значит, вы имеет, што сшитать, господин Тюшин?
– Гертруда Иоганновна снова улыбнулась, теперь уже теплее, как показалось Тюшину.
– Полагаю, нам удастся помочь вам, фрау Копф. Поскольку вопрос стоит об отдыхе господ офицеров.
– Именно так, дорогой господин Тюшин.
– Гертруда Иоганновна поднялась и протянула Тюшину руку.
– Я ожидаю ваш ответ.
Тюшин взял ее пальцы кончиками своих осторожно, словно трогал хрусталь, и ткнулся в них сухими губами. А потом двинулся следом, опередил фрау Копф, распахнул дверь и проводил ее до вестибюля.
Он помнил, как она перед войной скакала на лошади в цирке. Кто бы мог подумать, что ее ждет такое блестящее будущее! Владелица гостиницы и ресторана! Господа немцы перед ней шапки ломят! Да-а… Не иначе, как она и до войны работала на немцев. Артистка - это только маска, ширма, прикрытие.
На улице Гертруду Иоганновну ждали Петр и Киндер. Шел мелкий частый дождь. Петр стоял под зонтиком. Увидев мать, он перешел улицу, вытянув руку, прикрыл ее зонтом.
– Не надо.
– Гертруда Иоганновна не любила зонтиков. Дождь хлестал в лицо, успокаивал. Кирпич, чтобы заделать дыру, она достанет. Разве мало в городе разрушенных зданий? И старый пойдет, если аккуратно разобрать. Лес? Есть же где-то лес. В крайнем случае помогут партизаны. Она невольно улыбнулась этой внезапной мысли.
– Ты что, мама?
– Ничего, Петер, так…
А рабочих она попросит у Витенберга. Просто так, спокойно, нахально, придет к господину Витенбергу в службу безопасности и скажет:
"Господин Витенберг. В тюрьме масса заключенных. Они - бездельники. А безделье развращает. По себе знаю.
– И улыбнется при этом. Добрая немецкая шутка.
– Пусть-ка они поработают для рейха. Разберут стену и заделают брешь в ресторане. Нехорошо кормить господ офицеров в коридоре. Им нужен домашний немецкий уют…"
На другой день утром она позвонила Витенбергу и просила принять ее, если он не очень занят.
Последние дни всюду ее сопровождали Петр и Киндер. Петр нес портфель с бумагами. Иногда присутствовал при ее переговорах, но чаще отдавал ей портфель и ждал.
В этот раз она велела ему остаться дома.
– Я иду в СД. К Витенбергу. Тебе лучше не ходить туда.
– Почему, мама?
– Не надо.
– А если они тебя не выпустят?
– Выпустят, - улыбнулась она.
– В прошлый раз я им была нужна, а теперь они мне.
Она ушла, а следом через минуту пошел и Петр, ведя Киндера на поводке. Он решил ждать маму на улице. Так ему было спокойней.
Витенберг был в форме. Она еще не видела его в форме и несколько оробела, но тут же овладела собой. На шее между петлицами мундира висел черный крест. На груди - тоже два креста и какие-то знаки. Она ничего не понимала в фашистских наградах.
– О-о, - почтительно пропела она.
– Вы - штандартенфюрер. И сколько наград!
Она поняла, что ее робость и почтение произвели на Витенберга приятное впечатление.
– Впервые вижу на вас мундир. Вы просто рождены для него!
Витенберг засмеялся. Усадил ее на стул.
– Вы любите русский чай?
– Если вам угодно.
Он нажал кнопку. В дверях появился невзрачный человечек, тот самый, что в прошлый раз сидел за столиком и что-то писал.
– Принесите нам чаю.
Человечек вышел.
– Я пристрастился к русскому чаю в Москве. Когда работал в торгпредстве. Он бодрит не хуже кофе. Знаете, когда вас привели из тюрьмы, простите за бестактное напоминание, я ужаснулся. Вы были такой измученной, такой жалкой! Еще раз простите… Я поймал себя на мысли, что, собственно, никогда не сидел в тюрьме и поэтому не могу даже представить себя в вашей шкуре. А не представив, не сопережив - трудно понять.