Братья
Шрифт:
Целых десять дней простояла галера у Лимасола, хотя была ясная погода и ветер дул по направлению к Сирии. Когда Розамунда спросила, почему они так долго не отходят, Хасан с досадой топнул ногой и ответил, что император отказывается доставить им больше чем на один день пресной воды и съестных припасов, что Гуго, пока Хасан не выйдет на сушу, не хочет идти с поклоном во внутренний город Никосию, где находится двор Исаака Кипрского. Чувствуя, что в этом кроется ловушка, Хасан боялся подчиниться требованию Лозеля, а между тем без запасов воды и пищи галера не могла отплыть.
– Разве сэр Лозель не может устроить
– Конечно, мог бы, если бы хотел, – ответил Хасан, злобно сжимая зубы, – но он клянется и божится, что не может сделать ничего.
Так они стояли день за днем, их палило знойное летнее солнце, качали длинные гряды волн, наконец мужество сарацин ослабело, тела также, потому что у многих началась лихорадка, часто нападающая на людей близ берегов Кипра, двое умерли. Время от времени кто-нибудь из кипрских сановников являлся с берега вместе с Лозелем, доставляя на галеру немного съестных припасов и воды, и принимался торговаться, говоря, что путники ничего больше не получат, если принц Хасан не навестит императора и не привезет с собой бывшую на его корабле прекрасную даму, которую желал видеть Исаак.
Хасан каждый раз отвечал отказом и удваивал стражу при Розамунде, тем более что теперь по ночам близ галеры появлялись странные лодки. Днем также целые толпы фантастически разодетых в шелк и бархат мужчин и женщин крейсировали подле берега и смотрели на корабль, точно готовясь совершить нападение.
Хасан вооружил своих суровых сарацин и велел им стоять цепью на больверках с обнаженными саблями в руках; это, как видно, пугало жителей Кипра, по крайней мере, увидев воинов, они удалялись к большой башне Колосси.
Наконец Хасан потерял терпение. В одно прекрасное утро Лозель вернулся из города Лимасола, в котором ночевал, и с ним явились три кипрских вельможи; по их словам, они не собирались вести переговоров, а желали только увидеть красавицу принцессу Розамунду. После этого начались обычные толки о том, что для получения необходимых припасов мореплаватели должны явиться к императору Исааку, в противном случае он решил приказать морякам взять галеру в плен. Хасан выслушал киприотов и вдруг приказал схватить вельмож.
– Теперь, – обращаясь он к Лозелю, – прикажите вашим матросам поднять якорь и направиться к Сирии.
– Но, – возразил рыцарь, – съестных припасов и пресной воды нам хватит только на один день!
– Все равно, – ответил Хасан, – теперь безразлично: умереть ли от голода и жажды на море или сгореть здесь от лихорадки. То, что могут вынести эти кипрские вельможи, вынесем также и мы! Прикажите матросам поднять якорь и распустить паруса, или моя сабля поработает среди них.
Теперь Лозель топал ногами и бесновался, но это ни к чему не привело. Поэтому он обратился к трем бледным от страха уроженцам Кипра:
– Что вы решаете: достать запасы пищи и воды для нашего корабля или пуститься в море без того и другого, что повлечет неминуемую смерть?
Они сказали, что отправятся на берег и достанут все необходимое.
– Нет, – твердо произнес Хасан, – вы останетесь здесь, пока не привезут запасы пищи и воды.
В конце концов это было исполнено, потому что один из вельмож оказался племянником императора. Узнав о пленении своего близкого родственника, Исаак прислал все необходимое
Вскоре Розамунда заметила отсутствие ненавистного ей шпиона Никласа и сказала об этом Хасану. Тот навел о нем справки у Лозеля; сэр Гуго ответил, что Никлас отправился на берег и исчез в первый же день их остановки на Кипре, что он не знает, был ли лжепилигрим убит во время какой-нибудь ссоры, заболел ли он или просто бежал. Хасан пожал плечами, Розамунда обрадовалась, что отделалась от предателя и убийцы, но мысленно спрашивала себя, ради какой недоброй цели Никлас бежал с корабля.
Целый день галера быстро шла от Кипра, направляясь к берегам Сирии, потом она попала в полосу того полного затишья, какое часто случается летом в этом море. Целых восемь дней не чувствовалось ни малейшего ветра, и галера почти не двигалась вперед. Но вот, когда все глаза устали пристально вглядываться в гладкую, как масло, поверхность моря, поднялся легкий попутный ветерок. Мало-помалу он стал усиливаться и быстро понес галеру к цели ее плавания. Все беспорядочнее, все сильнее становились шквалы; к вечеру второго дня, когда громадные волны стали грозить палубе корабля, вдали наконец показались очертания высокой горы. При виде ее Лозель громко поблагодарил Бога.
– Это горы близ Антиохии? – спросил Хасан.
– Нет, – ответил рыцарь, – гораздо южнее, между Лаорикией и Джеблой. Хвала Всевышнему, там есть хорошая гавань, мы можем зайти в нее, чтобы скрыться до окончания бури.
– Но мы идем к Дербесаку, а не к франкскому порту близ Джебалы, – сердито заметил Хасан.
– Тогда поверните корабль и сами управляйте им, – сказал Лозель. – И вот что я обещаю вам: через два часа все вы окажетесь на дне морском.
Хасан задумался. Сэр Гуго говорил правду, потому что, поверни он корабль, волны стали бы налетать на галеру сбоку, наполнили бы ее и утопили.
– Да падет это на вашу голову, – резко произнес эмир.
Стемнело. При свете больших фонарей, поднятых на корме, можно было видеть, как море, побелевшее от пены, со свистом проносилось мимо галеры, корабль летел к берегу с обнаженными мачтами. Путники не смели распустить паруса. Всю эту ночь галера качалась и колебалась так, что даже самые сильные из матросов заболели, люди молились, одни призывали имя Христа, другие кричали «Аллах! Аллах!», но все просили Небо дозволить им войти в гавань. Наконец над вершиной самой высокой горы забрезжил свет встающей зари, хотя низкое побережье еще утопало в тени; всем также показалось, что громада высится почти над ними.
– Ободритесь! – крикнул Лозель. – Я думаю, мы спасены. – И он поднял второй фонарь на главную мачту – зачем сделал это сэр Гуго, никто не понял.
Вскоре море стало затихать, но снова запенилось, когда галера перелетела через какую-то гряду, после этого путники опять очутились в спокойной воде и в полутьме рассмотрели справа и слева неопределенные очертания заросших деревьями берегов. Некоторое время они шли вперед, потом Лозель громко приказал своим морякам бросить якорь и послал сказать всем остальным, что они могут лечь отдохнуть, так как всякая опасность миновала. Истомленные путники легли и постарались заснуть.