Братья
Шрифт:
Владик со Светкой сидели в городском парке на скамеечке, болтали, щурились от яркого солнца, смеялись и ели мороженое. Неожиданно из кустов вынырнул парень. Он подмигнул Светке, зыркнул глазами по аллее, постоял, прислушиваясь. Он показался Владику похожим на вязальный крючок. Весь прямой, на негнущихся ногах, с острым подбородком вытянутым вперед. Крючок да и только.
— Привет! — сказал Крючок, усаживаясь рядом с Владиком. — Детдомовские?
— Почему это детдомовские? —
— Да ладно, — примиряющее засмеялся парень, — детдомовские и есть, разве не так? От вас же за версту манной кашей несет!
— Почему манной? — обиделся Владик.
— Да ладно, — помахал рукой Крючковатый, — пошутил я. Как вас зовут? Фамилии не спрашиваю!
— Владик, — после некоторого раздумья сказал Владик.
— А даму что же не представишь? По этикету даму в первую очередь положено представлять, потому как слабый пол, нежности всякие!
— Светлана, — зардевшись, представилась Светка.
— Хорошее имя, — похвалил Крючковатый, не спуская со Светки замаслившихся глаз. — увлекаетесь-то чем? Гладью вышиваете или крестиком?
— Ага, — разозлился Владик, — крестиком!
— Да ладно, — сказал Крючковатый, — чего злиться-то! К чему я это сказал? Скучно вы живете! А надо жить красиво! Так, чтобы вас окружали настоящие красивые вещи, самые дорогие. Чтобы на столе всегда было навалом закуски, стояло искристое вино. Чтобы играла тихая, небесная музыка и стройные, изящные женщины, вроде вас, Светланочка, давали отдохновение уставшей, страждущей душе! Все это вы можете иметь, а не имеете.
— А вы? — лукаво улыбаясь, спросила Светка.
— А я имею. Иногда, — сказал Крючковатый.
— Вы что же, предлагаете нам ограбить ювелирный магазин? — глядя прямо в глаза Крючковатому, спросила Светка.
Крючковатый как-то странно дернулся и еще больше скрючился.
— А почему бы и нет, — улыбаясь, сказал он. И было не понятно, шутит он или говорит всерьез.
Впрочем этот треп о красивой жизни Владик слышал и раньше. Когда у кого-нибудь из мамкиных ухажеров появлялись большие деньги, они начинали жить этой «красивой» жизнью. Накупали искристого вина, а чаще всего водки, дарили матери красивые безделушки, врубали музыку, напивались до бесчувствия и спали на грязном заплеванном полу, тяжело вскрикивая и всхрапывая. Такой красивой жизни Владик уже нахлебался. Досыта.
О чем говорили Светка с Крючковатым, Владик не слышал, он уловил лишь конец фразы, впрямую относившейся к нему.
— А что вы думаете, Владик еще у нас и художник! — сказала раскрасневшаяся Светка.
— Художник? — неизвестно чему обрадовался Крючковатый. — Я тоже художник! Только в другом смысле, Светочка! Ох и глаза у вас… Стихи бы о них писать! «Она, как озеро лежала, стояли очи, как вода!» — продекламировал он. — Это я написал, было дело, находился в волнении чувств.
— Это
— Между прочим я тоже Андрей. Вот, например, совсем недавно создал: «Птички небесные, вечные странники! Вы же такие, как я же изгнанники!»
— Не птички, а тучки, — сказала Светка.
— Согласен, так лучше. Что птички! Ерунда! Тучки небесные! Боже мой, как хорошо! И как это я раньше не допетрил? Обязательно вставлю «тучки» в свои стихи! У вас абсолютный слух, Светланочка, на стихи!
— Это Лермонтов, — сказала Светка.
— Что Лермонтов? — не понял Крючковатый.
— Стихи Лермонтова, — безжалостно сказала Светка.
— Не важно, чьи стихи, — высокопарно заявил Крючковатый. — Главное, что это из-за ваших глаз, Светланочка, они прозвучали во мне и вырвались наружу. Спасибо вам…
Крючковатый как-то странно дернулся, повернулся и исчез.
— Ты что-нибудь понял? — спросила Светка.
— Только одно, — кивнул Владик, — он в тебя влюбился!
— Дурачок, — ласково сказала Светка, погладив Владика по руке, — такие как этот, вообще не влюбляются. Им нечем влюбляться. У них нет души. Ты видел его глаза?
Владик пожал плечами.
— Пустые глаза, — как-то уж очень по взрослому сказала Светка. — Неужели ты думаешь, что я не способна разглядеть человека, вот так, с двух шагов? Разглядеть и понять.
Прошло две недели. Совершенно случайно Крючковатый встретился Владику в городе. Он протянул руку, как старому знакомому. Глаза его были печальны.
— Маманя заболела, — пояснил он, отворачиваясь, — хворает старушка. Помочь надо, да некому. Помоги, а?
— Что я, доктор, что ли, — холодно сказал Владик.
— Помощь-то ерундовая, — жалобным голосом продолжал Крючковатый, — кое-какие вещички мамане отнести. Переехала она у меня, в отдельную, благоустроенную, из коммуналки, а вещички оставила. Принесем вещички, маманю обрадуем, а?
Он стал нудно рассказывать о своей мамане, ударнице производства, а сам, как бы между прочим, извлек из-за пазухи полированную финку, подышал на лезвие, потер его носовым платком и не спеша убрал обратно. У Владика спина покрылась испариной, он понял вдруг: Крючковатый шутить не будет.
— Далеко нести? — с трудом выдавил Владик, не глядя на Крючковатого.
— Да совсем рядышком! — затараторил Крючковатый. — одна нога здесь, другая там! Пять секунд на все дела!
Он завел Владика в подъезд серого пятиэтажного дома и остановился на площадке второго этажа. Несколько раз надавил на кнопку звонка. Подождал, вставил ключ. Замок не поддавался. Крючковатый даже вспотел от усилий.
— Всегда так, — шепотом сказал он. — Сколько раз поменять хотел, да все некогда. Дрянь замок, ломанный-переломанный!