Бредень

Андерсон Лин

– Ты не можешь ставить мне в вину желание защитить своего сына, – с обидой заявил он.

– Ты не Джонатана защищаешь, – презрительно возразила она, – ты защищаешь свою собственную карьеру.

На мгновение наступила тишина. Затем Эдвард сказал:

– Ты сама однажды сделала этот выбор. Помнишь?

Зная, что отец в соседней комнате, Джонатан не хотел открывать глаза. Он не хотел ни видеть его, ни говорить с ним.

Он хотел снова забыться, но голос отца мешал ему. Второй голос, женский, не принадлежал ни матери, ни сестре Дженкинс. Это был сердитый голос. Даже в его состоянии он испытывал удовольствие

от того, что кто-то сердится на его отца.

В одном он был уверен: они не станут обсуждать его поступка. Он знал, что, по официальной версии, ничего такого не произошло. Он находится в больнице в связи с несложной операцией, вот и все. Сын Эдварда Стюарта никогда бы не попытался покончить с собой. Это было бы слишком неприлично. Сестрам наверняка приказали помалкивать. Только сестра Дженкинс намекнула, что она в курсе. Психиатр его не посещал. Даже мама вела с ним одни обыкновенные больничные разговоры: ты скоро будешь дома и ни о чем не волнуйся. Эми была единственной, кого ему хотелось видеть, но ей не разрешали его навещать.

– Ты увидишь Эми, когда приедешь домой, – сказал отец, как будто Эми была их кошкой или собакой.

В палате было темно, только в изголовье кровати горел маленький ночник, повернутый в сторону. Он решил послушать еще один диск. Сунув в уши наушники, он лег и закрыл глаза, отгородившись от мира.

Если бы не наушники, он бы услышал, как открывается дверь. А так он не услышал ничего, пока его рот не закрыла рука.

Голос зашептал на ухо:

– Тебе нечего бояться. Это я, Саймон. Я пришел вызволить тебя отсюда.

Джонатан повернул голову к говорившему.

– Ты ведь хочешь выйти отсюда, правда?

Если он согласится, Саймон его не тронет.

– Сейчас я уберу руку, чтобы мы могли поговорить. Ладно?

Джонатан кивнул.

– Ну вот. Извини, конечно. – Саймон встал. – Куда они спрятали твою одежду?

– Я не могу идти с тобой, – выпалил Джонатан. – Родители рассердятся.

– Тебе почти шестнадцать лет. Ты взрослый. Ты можешь уходить из дому, когда захочешь. – Он улыбнулся. – Мы оставим им записку.

– Я не хочу.

Глаза Саймона потемнели.

– У меня нет денег. – Джонатан цеплялся за соломинки.

– Ах вот в чем дело. – Лицо Саймона вновь сделалось приветливым. – Это не беда.

Он швырнул Джонатану какую-то одежду.

– Кто к тебе сюда приходил?

– Мой отец?

– Нет, женщина.

Какие у него жестокие глаза. Как эти глаза могли ему нравиться?

– Я ее не видел.

Саймон открыл дверь, выглянул в коридор.

– Ладно. Я знаю, что ты любишь игры. Давай поиграем.

Он вытащил моток веревки и нож.

– Повернись.

Чувствуя страх и стыд, Джонатан повиновался.

– Давай-ка сделаем еще лучше…

Саймон заткнул ему рот кляпом.

В воздухе было свежо. Саймон снова принялся успокаивать Джонатана, мол, на заднем сиденье припасено одеяло, на случай, если он замерзнет. Джонатан, спотыкаясь, спускался по металлическим ступенькам пожарной лестницы и молил Бога, чтобы сестра Дженкинс заглянула к нему и подняла тревогу. Но окно палаты на третьем этаже оставалось темным. Дважды Саймон швырял его на холодные железные ступеньки и велел лежать, пока не убеждался, что за пожарным выходом на каждой из площадок все спокойно. На площадке первого этажа он поднес нож к самому лицу Джонатана, и при слабом Свете аварийной лампочки Джонатан узнал его. Откуда

этот нож у Саймона? Нет, это не тот нож. А если тот, это означает, что Саймон был у него на кухне. Джонатан едва не лишился чувств.

Внизу пожарной лестницы Саймон заставил его сесть, а сам проверил, нет ли кого на стоянке. Джонатан лихорадочно оглядывал темные окна у себя над головой в надежде, что хоть кто-нибудь выглянет.

– Порядок. Идем.

Его поволокли за угол здания, где притаилась серая машина. Кляп плотно сидел во рту, не давая дышать. Возле машины Саймон низко пригнул Джонатана, огляделся, открыл заднюю дверь и втолкнул его внутрь. Джонатан рухнул на сиденье.

– Ну вот, – торжествующе подытожил Саймон, садясь за руль и закрывая все замки. – И чтобы доказать тебе, как много я о тебе думаю… – Он поднял какую-то тряпицу с переднего пассажирского сиденья, зарылся в нее лицом, а затем швырнул назад. – Узнаешь?

Желудок Джонатана свело судорогой. Он почувствовал свой запах. У Саймона была его футболка, и достать ее он мог только у него в комнате.

– Ну как тебе наша новая игра?

Еще одно мгновение он видел над собой улыбающееся лицо Саймона, а потом на глаза упало одеяло.

Когда Рона приехала домой, в прихожей горел свет, чтобы она могла разглядеть записку, которую нацарапала ей Крисси. Инспектор Уилсон хочет с ней поговорить. Четыре часа утра. Неужели Билл захочет с ней разговаривать прямо сейчас? Нет, конечно. Она заглянула в гостиную. Крисси спала на диване. Значит, Нейл пока не вернулся.

Она решила, что позвонит Биллу первым делом. После чего, поставив будильник на семь, улеглась в постель.

38

Находясь на службе в полиции, Билл Уилсон проспал тридцать шесть убийств. В среднем выходило по три убийства в год за последние двенадцать лет.

Во время расследования он никогда не делился своими мыслями с женой. Он не хотел, чтобы она ужаснулась, узнав, что водится в его черепной коробке.

Последние четыре дня он ожидал, что вот-вот произойдет новое убийство. Это ожидание определяло каждый его шаг. Ради того, чтобы предотвратить его, он готов был вызвать огонь на себя. Так и случилось после обыска в коттедже сэра Джеймса Далримпла, который он провел, поверив словам парня-проститутки. Он доказывал шефу, что все оправдано, поскольку при обыске обнаружили подвязку для штор – копию той, которой задушили мальчика. Шеф не согласился. Существуют тысячи таких подвязок, прорычал он. И хотя они прочесали весь коттедж частым гребешком, больше ничего не нашли.

Коннелли настаивал на своем. Мальчишка занимался там сексом с человеком, называющим себя Калигулой. Он полагает, что Калигула и Саймон – это одно лицо. Почему Билл не спросит об этом Рону Маклеод? Он и хотел, но ее мобильный телефон не отвечал.

В итоге у него опять ничего не было, и он знал это.

– Приходите, когда ваш мальчик по вызову согласится дать настоящие показания, – сказал шеф в заключение беседы. – Тогда мы поговорим с сэром Джеймсом Далримплом.

Не успел он зайти в кабинет, позвонила некая Рейчел Дженкинс. Пропал Джонатан Стюарт. В палате он оставил записку, но она была уверена, что он никогда бы не написал ее по собственной воле. Билл спросил, оповестила ли она семью. Ее голос был полон негодования, когда она описывала, с каким скрипом Эдвард Стюарт дал согласие на звонок в полицию.