Бремя
Шрифт:
Я вышла из автобуса в Манхэттене и очутилась в окружении небоскребов, невиданной человеческой дерзости. Сейчас не помню, что именно произошло — случился ли обычный обморок, но я потеряла сознание (потом выяснилось, утратила и долгосрочную память), сумка с документами, небольшими деньгами и контактным телефоном были украдены.
Сейчас осталось только ощущение странной немоты всего окружающего от тех дней. Мне казалось, что я двигаюсь по острому рубцу высокой крыши и кто-то настойчиво пытается столкнуть меня вниз. Зову на помощь, но, как в ночном кошмаре, — голоса нет, будто сам воздух отказывается оглашать мой крик.
Только в «Желтом круге», очнувшись
Но я помню, как встретившись, не зная еще в самом начале, что были сестрами по крови, из двух одиночеств мы сотворили двух сестер. Наверное, встреча наша запоздала. Эрикина болезнь зашла слишком далеко. Я опять осталась совсем одна.
Что бы стало со мной, если бы ты не появился в моей жизни? Спрашиваю теперь себя, и каждое из возможных предположений представляется невозможным. Случилось то, что должно было случиться. Ты появился. Не задавая вопросов, не требуя объяснений, пришел, и я дала тебе спасать себя, продолжая настойчиво разрушать тебя самого. Чего я хотела? Какой любви? Если через твою, самую искреннюю, переступила...
Знал ли ты обо мне и Андрее? Мне кажется, что знал. Но почему молчал? Почему выбрал остаться со мной, зная все, зная даже о ребенке? Никогда мне не понять этого. Чтобы понять, нужно такое же сердце, как твое. Нужно твое сердце.
Дорогой мой, сегодня я ухожу. Ухожу из дома, в котором не имела права находиться ни одного дня. Ухожу к себе, настоящей... Мне кажется, в детстве я была такой, какой ты любил меня, и часто вижу нас вместе там, далеко, рядом с виноградными полями. Вижу высокое небо над нами, и все вокруг — оранжевое, оранжево-красное, алое, ало-золотое от солнца и радости. Как странно, что мир тот, прошлый, представляется не позади, а впереди. Может, так оно и есть. Он — впереди. Значит, надо идти. Знаю, дорога будет долгой и нелегкой, но не это страшит меня. Страшит то, что, как никогда прежде желая возможности нашего с тобой будущего, вероятно, не встречусь с тобой. Это мучает неизмеримо сильнее. Но я исчерпала все свои шансы на счастье жить с тобой и умереть с тобой...».
* * *
Ванесса оставила письмо на столе, закрыла апартаменты, положила ключи в заранее приготовленный пакет с адресом Кэтрин Файнс и запиской внутри (лично в руки), содержащей одну лишь строчку: «Простите за все. Прощайте», и зашла в ближайшее почтовое отделение.
— Здесь нет обратного адреса, — возвращая пакет в окошечко, сказал клерк. — Вы забыли обозначить ваш адрес.
— Извините, — ответила Несса,
Клерк удовлетворился и этим.
— Тяжелый день? — улыбнулся он сочувственно.
— Тяжелый, — ответила Несса.
— Надеюсь, завтра будет легче.
— Надеюсь, что завтра будет.
Клерк снова улыбнулся.
— Да, вы правы, мисс, — снова улыбнулся клерк, и на большом лице его пролегли глубокие складки. — Сегодня — это все, в чем мы можем быть уверены... Желаю вам всего хорошего, мисс.
— Спасибо. И я — вам.
Она вышла на улицу, покрепче прижала сумочку с паспортом и кошельком с пятью двадцатидолларовыми купюрами и двинулась в путь. Город вдруг затаился, умолк, так что слышно было, как стучало взволнованное ее сердце.
* * *
— О чем ты думаешь? — спросила она меня.
— О тебе, — ответила я. — О том, куда ты идешь.
— Ты знаешь, куда мне идти?
— Нет. Но знаю, что тебе нельзя было оставаться.
— Теперь у меня нет дома...
— То был не твой дом.
— А где мой дом?
— Там, где тебе не надо скрывать свое имя.
— Я скрыла имя, чтобы не оказаться на улице...
— И все равно оказалась на улице.
— Да, все равно оказалась на улице.
— Ты помнишь тот первый день в Нью-Йорке? Помнишь, как из аэропорта ты поехала в город?
— Помню.
— О чем думала ты тогда?
— Я надеялась, что дозвонюсь до человека, который должен был встретить меня. Полагала, произошло какое-то недоразумение, он мог задержаться, перепутать время, мог не узнать меня или ждать в неправильном месте. В конце концов, мог заболеть гриппом: у него поднялась высокая температура... Такое вполне могло случиться. Я надеялась, что погуляю по городу и позже дозвонюсь к нему.
— А если бы не дозвонилась?
— У меня был обратный билет. Я улетела бы в Россию...
— Почему ты не улетела месяц назад: у тебя была возможность и были деньги.
— Не могла. Что-то задержало меня здесь... И до сих пор держит. Скажи, что это? Может, то, что я здесь осквернила? Но должно же быть какое-то искупление для моих грехов?
— Помнить — это уже искупление. Даже если ты откажешься от всех благ мира, но забудешь о своих грехах, попадешь в тот же капкан.
— Я буду помнить, буду помнить все, с первого часа.
— С первого вздоха.
— С первого шага.
— С первого греха...
— А если станет страшно?
— Молись, как учила Васса. Повторяй про себя короткую молитву, пока страх не уйдет. Повторяй: Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!..
* * *
Слава Богу, хотя бы ненадолго мы были вместе. Это подкрепило силы нас обеих. Подкрепила силы и молитва.
Дом мой — молитва, где сбрасываю кожу лжи и облекаюсь в светлую надежду, где имя мое — известно и честно и окна души распахнуты настежь.
* * *
Сугубая реальность плеснула в лицо жаром последних осенних дней, и сразу включился на полную громкость город: загалдели машины, заметались обезумевшие от каменного заточения солнечные лучи по стеклянным бокам архитектурных излишеств, отражая в отместку временность и иллюзорность человеческих страстей. И люди, люди, люди, несомые своими скоротечными идеями, задвигались, устремились куда-то. Это как в детской сказке, когда заколдованные злой волшебницей фигуры по велению доброй внезапно оживают. Но нет, думала Несса, это другая сказка, и ожившие фигуры не радуются своему оживлению, но начинают нескончаемый бег — к чему? — к тому, что никому из них никогда не удалось удержать.