Бремя
Шрифт:
— Молились много, Ваня, и всех любили.
— И я всех на свете люблю, Деда. Но, знаешь, тебя почему-то больше.
— И я тебя очень люблю, внученька. Больше всех на свете люблю...
— А ты, что, Деда, того, гордого главаря, тоже победил?
И Дед усмехался:
— Теперь победил, Иванка. Теперь, надеюсь, победил...
— Потому что молился?
— Потому что молился... И еще, знаешь почему? — уже совсем весело говорил Дед, — потому что ты у меня есть. С тобой мне ничего не страшно...
— А мне с тобой!
То был рай, дорогая серна, сущий рай.
Но однажды утром солнце не взошло в моих глазах. Пришел человек, один из тех, одержимых, и потоптал поля, помрачил небо и вырезал
О, если бы ты знала, какие искушения посещают человека, в котором присутствует хотя бы только и одна капля мрака! И самое опасное, что может в нем развиться — вирус самолюбия. Это никогда не спокойное, никогда не замолкающее «я»! Как мучило оно меня всю мою жизнь!
Райским сернам не присущ эгоизм, он не имеет доступа к их невинным сердцам. А вот людям! Их души (прав был мой Дед) — и есть самая желанная для него среда обитания. Ты спросишь, что же это за демон такой, что любой может оказаться в его власти? Скажу тебе из собственного опыта, что он приходит в неожиданных личинах и отличный психолог, потому что давно живет с людьми и хорошо изучил их. Кажется, я только сейчас начинаю понимать его повадки. Но прошлые годы почти без остатка отданы ему. Все пронеслось под его холодную диктовку — то, как оставила родной дом и перестала навещать Деда (а он долго, тяжко болел тогда), то, как бездумно вышла замуж, не сумела быть женой, бросила мужа и, разорвав последнюю нить с детством, оказалась, наконец, в чужой стране с другим именем, с другим мужем, которому скоро изменила с первым, зачала в обманной связи и, не заботясь о растущем во мне ребенке, страдая лишь о себе, потеряла его...
Ты знаешь, дорогая серна — это была девочка, нерожденная дочь моя. И врачи спасали меня, падшую и преступную, а не ее — невинную и беззащитную. Мне было больно тогда, особенно после операции. Но как же больно было ей, когда резали и тянули ее по кусочкам! И теперь мне снятся сны. Разные сны о ней. Иногда мы вместе и неразлучны — купаемся в реке или сидим на берегу, обнявшись, и смотрим на теплую гладь воды, и она говорит мне «мама»: какое это ни с чем не сравнимое счастье — знать, что «мама» относится к тебе. Но часто, чаще, чем мне бы хотелось, вижу ее перед смертью — крошечный комочек с быстро бьющимся сердечком; вижу, как пытается она выжить в ледяной запруде моей самолюбивой тоски, как закрывается ручками и зовет, но зовет не ту меня, какой я стала, а ту, какой была очень давно, в детстве. По ночам до сих пор слышу ее безмолвный крик — он никогда не умолкнет, и я никогда не откликнусь — в этом вся мука...
Непоправимость греха и невозможность его устранения — страшное наказание, но — слава Богу! — не вечное. Демоны, уравнявшие себя со злом, наказаны навсегда. А люди? Они еще могут спастись — им указана отдушина, потайной выход из горящей Гоморры — через раскаяние. Но с одним страшно трудным условием: раскаявшийся плачет всю оставшуюся жизнь... Не день, не два, не год, а жизнь...
Мой плач не о себе самой, а о дочери... Да и возможно ли спасение для таких, как я? Бывает, чуть просохнут глаза, но бремя вины так придавит опять, что и среди бела дня вдруг
Да может, лучше и не подниматься с коленей? И Богу лучше видна, и к земле ближе: падать некуда.
Я же летела вниз с высоты своей гордыни, как когда-то тщеславные вавилоняне с недостроенной башни невозможной дерзости — и кого только не увлекла за собой, и видела там, на раскаленном дне отчаяния, черногубую зияющую пасть; одна добрая женщина предостерегла меня: «Поберегись, кто попал в ту дыру, никогда уже не возвратился».
Она подала мне руку и сказала: «Вставай! Вставай! Дай мне помочь тебе».
И я послушалась, подчинилась. Победившие бесов больше меня знают. И как, оказывается, необходимо человеку чувствовать, что он — не один: от рождения до смерти и... дальше — никогда не один.
Больше всего я бы снова хотела стать доброй и нежной, одной из тех, кого бы ты, милая серна, не убоялась и от кого не бежала бы в ужасе. Лишь на добрых и нежных пока держится этот заблудший, как отбившаяся от стада овца, мир.
Прощай и прости нас.
По чистоте своей ты ближе к Богу — может, случиться разузнать, что стало с доченькой моей...».
Несса хотела добавить что-то еще. Многое осталось невысказанным, но надо было спешить. Она запечатала письмо в конверт, подписалась настоящим именем. Как быстро пролетела ночь! Когда же вернулась она в монастырь? Кажется, около двенадцати. А сейчас? Большая стрелка настенных часов только что сдвинулась с пяти. Начинало светать. Солнце вставало атласно-алое с вышитой золотом каймой.
«Почту забирают в шесть. Ровно в шесть. Нельзя опоздать»...
Она повязала шарф и вышла. До сих пор ей не приходилось бывать в окрестном лесу. Матушка Агафия как-то сказывала, что мало кто отваживается заходить вглубь — такой частокол непролазный, и кустарник — в рост, легко заблудиться, но подробно объяснила (по какому же поводу случился тот разговор?), что почта расположена возле высокой старой ели за второй опушкой: из дома нужно пойти вправо и все время держаться восточной стороны.
«А вдруг не успею? — встревожилась она, но тут же успокоила себя. — Успею, должна успеть».
Влажный лес серебрился поутру. Подрагивали деревья, сбрасывая с листьев ночную испарину. Первые лучи пробивались сквозь ветки и поджигали чешуйчатые стволы — они вспыхивали там и сям иссиня-красным, как в начинающемся пожаре. Жаворонки начинали петь заливисто и звонко, до звона в ушах. Ванесса добралась до первой опушки и поразилась ее ослепительной, новорожденной зелени. В шелковой неге перешептывались бабочки. Росистый запах травы ударил в голову, напомнил о родном и далеком, захотелось остаться здесь на несколько секунд, на час, на день, на вечность... Но нужно было идти. Сколько времени она в дороге? Минут двадцать, не больше... Значит, в запасе еще по меньшей мере тридцать. Только бы не сбиться... «Держись правой стороны», — напомнила она себе, и сразу же увидела свежую змейку тропы, будто только что специально для нее вытоптанную. Она последовала.
Лес постепенно редел, и можно было лучше разглядеть грандиозные дубы- исполины, раскинувшие гигантские ветви-крылья вширь и ввысь. Откуда-то выскочила олениха и сразу же скрылась: небезопасно выводить оленят на прогулку — человек в лесу. Несса пожалела, что помешала, сразу вспомнив о серне, о письме и ускорила шаг, почти побежала. Пугливые тени выпрыгивали прямо из-под ног и слепо, безумно взмывая к свитым кронам, разбивались там о стрелы окрепшего света.
Внезапно все прервалось, как бы утомилось, и, словно для отдыха и услады, распростерлась впереди — вся в пене ярко-голубых цветов пленительная поляна с единственным деревом — великолепно развесистой елью посреди.