Бремя
Шрифт:
— Как устроитесь в России, позвоните, пожалуйста, вот моя визитка — в любое время дня и ночи... Буду ждать.
— Конечно, Майкл, конечно. Я уезжаю в среду. В четверг уже надеюсь сесть на поезд в Москве. В четверг и позвоню. Обязательно позвоню.
...Перед тем, как свернуть к матушкиному дому, она оглянулась: Майкл стоял на том же месте и смотрел ей вслед. Он взмахнул рукой вверх, прощаясь, и видно было, как подслеповатая тень одиночества отпрянула от него и рука дрожала в воздухе от волнения.
Глава 39 «И бремя Мое легко...»
День наливался соком апельсина, созревший плод плеснул в лицо земли сияющую влагу. Янтарный пир — в пылу деревья, птицы, люди. Вкус солнца на губах. Твои глаза, следящие за мною, с пристрастьем, нежностью. И я, босая,
Нет, бедный мой, я ничего не забыла, ни чувств, ни обещаний. Только теперь память возвращает их не замутненными душевной слепотой, по-иному соединяя наше с тобою прошлое и настоящее.
«...Я не уеду, не могу уехать без тебя, — писал Андрей в своем последнем, незаконченном письме. — Прошу, не прощайся со мной и не гони. Столько всего передумал за это время. Что же произошло с нами, с нашими планами? Вспомни, как нам хотелось всю жизнь быть вместе — путешествовать, растить детей, писать книги... Вспомни, как я нес тебя на руках к старой речке, и ты сказала, что видела в рисунке неба крылатое облако — нашу любовь. Не могла та любовь исчезнуть бесследно!
Знаешь, с детства во мне демон боролся с ангелом. И побеждал, до самого того дня, пока ты не появилась. Вспыхнула, как озарение, особенно твои глаза, которые даже до сих пор существуют будто вне твоего тела и даже вне всего окружающего. В ту минуту все лучшее во мне ожило.
Но я не сумел уберечь этого. Почему-то вдруг стало казаться, что в твоем мире мне нет места. Я никогда не мог охватить тебя полностью. Ты ускользала, закрывала от меня что-то важное в себе, и я начал ревновать и раздражаться. Теперь вижу, что в той ревности многое погибло, в ней я и себя потерял, и тебя. Но тогда я этого не понимал, тогда мне хотелось мстить за мнимые измены, чтобы было чем оправдать свои... Теперь ты все знаешь, но простила ли?
Тем летом, когда ты ушла, я жил, как в бреду, не соображал, что делал, пытался забыть, перечеркнуть все, что было между нами, но не смог. Но не новая связь, ни даже родившийся ребенок не помогли. Тоска оказалась сильней. Я искал твое лицо везде, искал твои глаза, без них существовал, как в потемках. Это было мучительно и похоже на наваждение. И наконец я нашел тебя здесь. Нашел не для того, чтобы снова потерять.
Если бы ты знала, как устал без тебя. Единственная моя, ты — мой отдых, мой остров, кажется, ангел снова воспрянул, спасение...».
Строчка оборвалась — странно, что на слове о спасении, за которым последовала катастрофа. Но трагедия не поставила точку, следует за ней продолжение: где, какое — нам не дано знать. И в этом незнании тоже милость Божья.
* * *
Если проехать на север от монастыря милей десять на местном автобусе, обогнуть малолюдный кастскильский поселок с тремя сотнями, не больше, усадеб, маленьким, блестящим, как жемчужина, озерком и каменной церквушкой, пересечь шалфеевое поле (и устоять от шелковой красоты его), войти в высокие ворота, повернуть по тропинке налево, преодолеть еще несколько метров вдоль ограды, то можно найти свежий холм с крестом. Там я сидела долго, до самого вечера и говорила с тобой. «Андрей, Андрей... Так многое осталось невысказанным и непонятым между нами, тысячи слов, тысячи объяснений... Почему же мне кажется, что сейчас мы с тобой близки, как никогда прежде? Конечно, я простила. Прости и ты меня, что не сумела быть хорошей женой, прости за ранний твой уход и за дочь нашу. Что бы ни случилось, буду помнить и молиться. Да, не оставит тебя Бог... за ангела твоего и за наше крылатое облако».
Итак, наступило время полной ясности, когда мне не нужно скрывать свое имя, не нужно прятаться и выдавать себя за другую. Мир узнает меня по следам моих грехов и шрамов, но и по искренности раскаяния тоже. И это сейчас главное. Впервые чувствую себя прощенной, и потому горе не парализует силы и волю — вера вселяет мужество.
Собирая вещи, упаковывая сумки, вдруг замирала я, оглядываясь на комнату с дорогими сердцу Образами и ситцевыми занавесками на узких окошках, подарившую неповторимые дни и ночи, и на матушку Агафию, опору и земную защиту мою, ту, которая удержала и не позволила скатиться в безбожие в трудный миг искушения. А теперь сидит рядом и смотрит влажными от слез глазами и благословляет плавным, крестным знамением — матушка, матушка, несравненно материнство ваше.
Я долго махала ей на прощанье, и она так и осталась стоять в памяти на деревянном крылечке своего чудного тихого домика — сама тихая необыкновенно, маленькая, светлая, ни на миг не разделенная с
* * *
— Хочешь, заедем в Манхэттен? — предложила Эмма, собравшаяся отвезти меня в аэропорт. — У нас предостаточно времени.
— Конечно. Там есть один парк, с ним много чего связано... Заглянем туда…
И вот он, Манхэттен, всякий раз до остановки дыхания новый, обнажился весь с высоты легендарного Queensboro bridge и поплыл в переливающейся дымке — фата-моргана, мглистый мираж моей иммиграции. О беспокойный гордец, великолепный слепок с Люцифера, манящий тысячами огней и страстей, сулящий исполнение самых безумных желаний, неужели оставляю тебя? Неужели оставляю эту улицу, где несколько лет назад в первый день упала в обморок, потрясенная невыносимой дерзостью небоскребов; сквер, где гуляли мы с Артуром, близкие и далекие в первые дни после свадьбы, и он рассказывал мне о Море Падающих Звезд, поглотившем землю титанов в наказание за их непомерную гордыню, где позже, время спустя, встретился бывший богач, а ныне юродивый Тимофей с увядшим цветком в куче хлама; дом в викторианском стиле, в роскошных апартаментах которого была больна и несчастна три туманных года, и солнечную террасу — прибежище первых озарений. С этого подъезда увозила мою Ванессу во мрак помешательства мобильно-кризисная бригада «Желтого круга», а на углу справа, возле антикварной лавки, бездомная, совсем недавно она вглядывалась в высокие затемненные окна, в надежде увидеть в них силуэт любимого...
Да, теперь нет сомнений: я покидаю этот город, прекрасный и ужасный, в котором есть все, кроме тишины и смирения. Покидаю все же с благодарностью: он научил многому. Без него не довелось бы узнать, какая смута бродила во мне, и не опустилась бы я на свое страшное женское дно — правда ли, что женское ужаснее мужского? (Не потому ли, что до сих пор пробегают по нему отражения страшного Евиного греха?)
Удаляюсь от тебя, лукавый обманщик, виновник и любопытствующий свидетель человеческих трагедий — катастроф душ, умов и тел. Сколько еще произойдет их в ослепительной призрачности твоих наваждений? Однако, позволь, беру с собой лучшее, что есть в тебе — замученную психиатрами, неожиданную сестру мою Эрику, незабвенную Магдалину, Джонни, потерявшего мать, но обретшего отца, Андрея, в ком в последний час жизни победил ангел, Майкла, преодолевшего одиночество, несчастную миссис Харт, Кэтрин Файнс, с русскими корнями и русским страданием, плачущую в заключении Робин, примирившуюся с ней Анжелику, молчаливую Даяну, кроткую Челсию, Глорию, затерявшуюся где-то на улицах Бронкса, Ритку, вернувшуюся той весной к своим детям в Техас, бездомного проповедника Тимофея, Фому с пробуждающейся душой, Эмму, с кем свела голубиная почта, Артура с его безответной, жертвенной любовью. Беру с собой, потому что связана с ними отныне, с каждым и со всеми — любящими меня и ненавидящими меня. Но полнее всего сливаюсь с Ванессой в единое целое (ибо только в цельности возможно исцеление) и открываюсь заново, как забитый мусором исток, пробившись сквозь преграды обстоятельств и сомнений. И вот... плыву свободно, обращаясь в реку, чьи волны переменчивы, как сны, а берега хранят черты времен и лиц, увиденных когда-то, омытых влажной памятью теперь. Я та река в другой реке, принявшей мой позор и сожаленье и благосклонно давшей сил, не иссушив истаявших глубин, поверить снова в продолженье... Все унесет поток, одно не канет — мой потаенный плач о Боге, кто дал мне течь, уверовав в меня, еще до моего начала... Какие воды принесу к Нему?
* * *
Аэропорт Кеннеди все тот же — напряженный, надежный, многолюдный, вращающийся в безостановочной круговерти багажей, пассажиров и надежд. Будто только вчера у справочного бюро рядом с бегущей лестницей я поджидала так и не воплотившегося Александра Петровича Боброва, не явившегося встретить — может, предчувствовал предназначенное мне здесь и не захотел мешать судьбе?
Но если серьезно, то верю, что Бог вел меня все это время — нет, не через грехи, но через испытания, снова и снова подавая шанс на правый выбор.
Уже закончилась регистрация, и нужно было идти на проверку вещей и документов, а мы с Эммой все стояли, взявшись за руки, и не могли оторваться друг от друга.
— Ты сообщишь, как доедешь? Я буду очень-очень ждать. Не смогу ничего делать, ни о чем думать, пока ты не позвонишь. Позвони сразу из Москвы и потом, когда доберешься до места... Господи, помоги тебе... Ну что ты задумала... У меня целый дом в распоряжении, могла бы жить, сколько надо. Я бы только счастлива была. Может, вернешься? Погостишь два месяца, пока виза не кончится, и вернешься. А?.. — говорила волнуясь Эмма.