Бретёр

Яковлева Юлия

Мурин задумался: тетка Прошина жила в собственном доме, найти его не будет затруднительно.

— Езжай прямо. У людей по пути спросим. Госпожи Прошиной собственный дом кто-нибудь наверняка знает.

Но вышло иначе. Все разводили руками.

— Прошиной? Не слыхал.

— Как-с? Прошиной? Не на Васильевском ли острову?

— Не припомню.

Так они проехали всю Гороховую, через Красный мост, проехали по Мойке, выкатили на просторную площадь у Синего моста. Распогодилось. Солнце поблескивало на булыжниках, на железном куполе Исаакиевского собора, его светлый пятиугольник с приземистой

колокольней был известен горожанам тем, что в сырой день следовало держать ухо востро: мог сверху хлопнуться кусок штукатурки. Протарахтела мимо коляска с офицером в черной треугольной шляпе. И рыдван с лакеем на запятках. Шагали торговцы с корзинами или коробами на ремне. У Синего моста — на всем известном пятачке — на корточках сидели рабочие, ожидая, кто сегодня наймет: покрасить, оштукатурить, распилить, они были на все руки. Но утро миновало, работа, которая была, уже нашла исполнителей, у остальных надежды таяли. Они сидели уныло, напоминали галок.

Андриан свистнул.

— Слышь, любезный.

Один поднялся, подошел.

— Госпожи Прошиной дом знаешь?

Тот озадачился.

— Не слыхал о таком… Мужики! — он поворотился к остальным. — Прошиной дом где. Слыхал кто?

Те переглянулись, забормотали. Мужик с русой бородой подал голос:

— А не тот, где во флигеле летом рамы новые вставляли?

— Тот — не Прошиной. Тот генеральши Глазовой.

Мурин оборотился к тому с русой бородой:

— А тот, где рамы вставляли, где?

— Так тебе Глазовой дом нужен? Ты ж сам сказал: Прошиной.

— Сам не знаю, мужики, а то б не спрашивал, — не стал пререкаться Мурин. — Думаю, вот он оговорился неспроста. — Он посмотрел на русобородого. — Ты почему про Глазовой дом заговорил?

Тот тоже подошел, стрельнул глазами направо-налево:

— Хм. Вроде как фамилья знакомая показалась. Точно! Прошин. Там я ее и слышал. У Глазовой в доме. Когда рамы вставляли. Парень там еще Бонапарта бить ушел, барин молодой, значит. Бабы болтали, что очень барышня горбатенькая убивалась.

— Смотри-ка, — обрадовался Мурин. — Вот так память у тебя. Где ж этот дом?

— Так, Глазовой дом… — мужик покрутился на месте, точно сам был стрелкой компаса, стал махать руками. — Сперва через мост, туда, потом туда. Домина желтый с балконами. Задрипанный. Не спутаешь.

— Понял.

Мурин вынул кошелек и протянул алтын:

— Спасибо. Прими на чаёк.

— Благодарствую.

Мужик взял алтын, сунул монету себе в шапку и отошел к товарищам.

— Естественно, — сказал Мурин спине Андриана. — Она им тетка. Стало быть, по матери родня, раз фамилия у нее другая. Генеральша Глазова, стало быть. Ну и ну.

Фамилия была известная.

Генерал Глазов на портрете был в полный рост, как обожали запечатлевать себя любимцы екатерининского времени. И так же, как все они, был румян и чернобров и выставлял вперед ногу в шелковом чулке, это было время, когда главным в мужской внешности считались икры. Портрет красовался на видном месте в гостиной, куда лакей препроводил Мурина со словами, что хозяйка покорнейше просит обождать. Старые барыни всегда просят обождать. Чтобы гость знал свое место.

Старинный

кривоногий диван и кресла-мопсы симметрично стояли у стен. Во всем сквозила обветшалость. Только портрет блистал красками. Мурин с интересом разглядывал героя былых времен. Заподозрил, что щеки генерал подкрашивал, лицо белил, а брови сурьмил. Пудреные взбитые волоса коконом стояли надо лбом. Причуды старинной моды позабавили Мурина. Сейчас бы решили: жеманный бугор. Генерал Глазов был не только не бугор, но напротив, человек известного мужества, привычный к лишениям и тяготам военных кампаний, состоял при графе Орлове Чесменском. Турецкая пушка у ног и изображение Марсова щита на это указывали. На груди у генерала был миниатюрный портрет императрицы Екатерины, живописец дотошно выписал бриллианты, которые облекали его. Голубая орденская лента струилась наискосок туловища. Экий молодец! Был — и нету. Только портрет и остался. Мурина охватила странная печаль.

— Какие люди были. Сейчас таких нет, — раздался за его спиной голос, точно мысли свои Мурин высказал вслух.

Мурин чуть не подпрыгнул.

Старая барыня опиралась обеими руками на трость. Чепец ее подрагивал: голова тряслась. Стан был спрямлен корсетом лишь отчасти — властная осанка выдавала силу этой воли над дряхлым телом.

Мурин поклонился, представился, поприветствовал генеральшу.

— А, Иван Сергеича внук, — ответствовала она. — Как же. Знаю.

И двинулась к дивану. Старинный паркет под ногами ее попискивал. Казалось, что скрипят суставы самой старухи.

Мурин улыбнулся уголком рта. Впервые за весь отпуск кто-то в Петербурге признал его не как брата «этого великого государственного человека» Ипполита. Ориентиры старой барыни лежали в столь отдаленных временах, откуда Ипполит виделся сопливым мальчишкой. Да и сам Мурин тоже. Старуха села. Глазами показала на кресло. Мурин послушно исполнил повеление. Он держал руку на трости, старуха тоже, они выглядели как фигуры на аллегории: стар и млад, всяк недужен.

— Ну. Рассказывай, зачем пожаловал. Что тебе от меня надобно?

Прямота эта тоже была воспитана в екатерининское время. Сейчас барыни чуть не час потратят на пустые туры: как дурна погода, как хороша Марья Антоновна, как подросли дети, как мил Фиделька. Мурин был искренне благодарен старухе, что перешла сразу к делу. Может, все и не так дурно обернется. Родство с генералом Глазовым могло сильно помочь Прошину — заступничество влиятельной родни всегда смазывало колеса российской юстиции.

— Речь об вашем племяннике…

Но больше не успел.

Старуха топнула тростью об пол.

— Этот слюнтяй! Мерзавец. Позор!

— Обстоятельства, в самом деле, прискорбные…

— Ничуть!

Мурин округлил глаза. А старуха входила в раж. Для столь хрупкого телосложения голос у нее был мощный:

— Я что, похожа на скорбящую? — загремела она. — По-твоему, похожа? Так ты ошибся, милый. Я вне себя от гнева… Какой позор навлек на семью. Опозорил имя…

Она потрясла тростью в сторону румяного портрета.

— Все мужчины этой семьи служили отечеству, воевали. Преумножали славу отечества. Пока эта паршивая овца… Этот преступник. Так себя уронить… Настолько собой не владеть…