Бретёр

Яковлева Юлия

— Когда у него зуб заболел?

В глазах лакея промелькнуло смятение.

— Полагаю, ночью накануне.

— Почему ты так полагаешь?

— Утром он спустился в кухню с подвязанной щекой.

— У него есть свой камердинер?

Лакей покачал головой.

— Если ему что-либо понадобится, ему следует обратиться к дежурному лакею.

В его тоне Мурин уловил пренебрежение. Он понял его причину: в глазах лакея, прислуги, даже дворни Егорушка был ненастоящий барин. Прислуживать ему было слегка противно.

— А кто дежурил тогда?

Лакей слегка

поклонился.

— Ты. Стало быть, ты и перевязал ему лицо?

В глазах лакея блеснуло злорадство: он почуял, что простые вопросы, которые задавал офицер, были подозрительными и опасными, но еще подозрительней и опаснее — ответы на них. Тоже очень простые.

— Егор Никодимыч уже спустился на завтрак с подвязанным лицом.

— Точно ли? Не можешь ты ошибаться?

— Егор Никодимыч встает рано и изволит завтракать на кухне. Мы все обратили внимание, что он в то утро отказался от ванильного сухаря, до которого обычно большой охотник.

— Вот оно что.

— Зуб-с, сказал Егор Никодимыч.

— Да, зуб такое дело… Должно быть, он дурно спал той ночью. Егор-то Никодимыч. Если зуб воспалился.

— Не могу знать.

— А что-то мне подсказывает, что можешь.

— Нет. Дело в том, что Егора Никодимыча вечером дома не было, когда вся прислуга отправляется спать. А это в половине одиннадцатого.

Глаза у Мурина сузились:

— Когда ж он вернулся?

Лакей пожал плечами.

— С какой стати мне знать?

— С такой, что для молодого барина это вопрос жизни.

Глаза лакея впервые посмотрели ему в глаза, блеснули человеческим чувством, заметались, рот приоткрылся, щеки и кончики ушей порозовели:

— Барин, ах, барин…

— Давай же, старина. Не выдумывай. Не домысливай. Говори, что знаешь. Если хочешь помочь твоему молодому барину.

— Хочу всей душой! — вскрикнул он чуть не со слезами. — Но я не знаю.

— Быть того не может. Не ты, значит, кто-то другой. Верно, он разбудил кого-то, чтобы ему отперли?

— У Егора Никодимыча есть свои ключи.

— Вот оно что. Гляжу, Егор Никодимыч вроде кота: хочет приходит, хочет уходит. Где ж он был той ночью?

Внезапно с лестницы раздалось визгливо-негодующее:

— Может, вы меня самого об этом спросите?

К ним спускался Егорушка собственной персоной.

— Спросите меня! Что ж вы не спросите? Что вы вынюхиваете… Спрашивайте прямо!

Мурин кивнул лакею. Тот бесшумно исчез за дверями. Мурин не сомневался: тут же приник ухом. Но Егорушке будто и дела не было. Он дрожал всем телом, лицо подергивалось, повязка еще более усугубляла его нелепый вид: концы ее торчали над узлом, как заячьи уши. «Жалкий тип», — презрительно подумал Мурин. Жалости он к Егорушке не испытывал. Хотелось раздавить его. Он спокойно процедил:

— Успеется. Сперва я расскажу вам одну историю.

— С какой стати мне ее слушать?

— Потому что вы в ней главное действующее лицо.

— Какая чушь!.. — вякнул Егорушка.

Но не ушел.

— Детство и юность героя пропустим. Начало истории застает его в доме богатой генеральши. Богатой, но деспотичной и скупой.

Это понятно, когда видишь этот дом. Большой, роскошный — и запущенный. Невольно подумаешь: эх, я бы здесь развернулся… Не так ли?

— Вы не можете читать мои мысли!

— Справедливо. Это не ваши, а мои мысли. Когда я спросил, как найти этот дом, мне как особую примету указали: задрипанный. А ведь какую игрушечку из него можно сделать. Если только войти в расход, потратиться. Но именно это вашей барыне как ножом по сердцу, верно?

— Она старый человек. Старики любят копить.

Мурин кивнул:

— А молодые тратить. Как, например, ее племянник Прошин. Такому деньги руки жгут. Ни копить не умеет, ни приращивать капитал, ни тратить с умом. Сколько ни дай, все по ветру пустит. Все проиграет.

— Потому что сызмальства не знал нужды!

— Вот-вот, — подначил Мурин. — Я тоже это понял.

— Такие не знают цены ни деньгам! Ни усилиям! — разорялся Егорушка.

— Именно, — еще подстегнул Мурин.

— Для них все — игра с фортуной!

— Так ведь однажды и вы ее рискнули испытать, — вставил Мурин.

— Что-с?

— Удачу. Рациональный, осмотрительный, сдержанный человек, в один прекрасный день и вы решили: а ну как выгорит. А ну поставлю на карту.

— Лжете! Я сроду не брал в руки эту гадость! Карты!

— Нет. Ваша игра была другой. Когда французы стали подступать к Москве, когда пошел слух, что город сдадут неприятелю, когда жители побежали, вы — наоборот! — отправились туда. Какая смелость! Какая дерзость!

Егорушка скрестил руки:

— Какие интересные фантазии.

Но остался на месте. Мурин продолжал, не запнувшись:

— Все продавали имущество, дома. Цены на дома в Москве сделались бросовые. И вы ухватились за шанс. Вы дом — купили. Какой — риск… Своих средств у вас не было. Ссуды тоже. Вы истратили на это старухины деньги. Расчет тоже был. Вы полагали, что армия отстоит Москву. Жители вернутся через месяц-другой. Только цена на купленный дом будет уже втрое дороже того, что дали вы во время московской паники. Вы бы легко его продали тогда. Деньги старухе незаметно вернули бы, а разницу — положили себе на счет. Это сделало бы вас богатым человеком. Лучше. Это сделало бы вас свободным человеком. Позволило бы покончить с унижениями, покинуть это унылое место, зажить своей жизнью.

— А, так это вы пописываете под фамильей Загоскин, — попытался съязвить Егорушка, но голос выдал: стал пискливым, сдавленным.

— Однако случилось то, чего вы не предвидели. Ужасное. Армия Кутузова оставила город. Неприятель вошел в Москву. Начался пожар. Город сгорел. И план ваш тоже обратился в дым. И вот ведь положеньице… Карта ваша бита. Ставка сгорела, денежки… — Мурин поднес кулак ко рту, дунул, — фух. Одно осталось у вас на руках: растрата в почти полсотни тысяч. Вы старухе не родственник. Миндальничать она с вами не стала бы. Долговая тюрьма, каторга. Растрату необходимо было покрыть, пока дело не открылось. Безвыходное положение! Как вдруг этот бретёр, этот шалопай, старухин племянничек Прошин — в выигрыше!