Бриллиант

Келлог Марна Дэвис

— Нет, ты — это что-то, — рассмеялась я.

На ужин нам подали варенную на пару белую спаржу, седло ягненка, такое нежное, что мясо отделялось от костей при малейшем прикосновении вилки, шпинат с маслом и жаренный с чесноком картофель. Оуэн даже сам заказал вина: «Кот-Роти Брюн э Блонд» урожая восемьдесят третьего, прекрасное вино с виноградников Роны, прекрасного года, и «Луи Бовар Совиньон Вилетт» урожая девяносто восьмого года.

— Конечно, оно швейцарское, — заметил он, — но идеально идет к спарже.

(Сразу скажу,

что в этом он оказался прав.)

— Смотрю, ты быстро учишься, — похвалила я.

— Стараюсь.

Мы говорили о вине, еде и бизнесе. Не о любви. Оуэн подробно рассказывал о своих планах на «Баллантайн», которую собирался сделать компанией-миллиардером в ближайшие пять лет, машиной для добывания больших денег.

Меня по-прежнему раздражало, что он совершенно равнодушен к самой фирме. Он вложил в нее уйму денег, знаний и надежды, но ничего личного. «Баллантайн» для него — всего лишь средство достижения цели. Я, как владелица пятнадцати процентов акций, была уверена, что такое полнейшее отсутствие личной приверженности не способствует успеху в будущем.

— Миллиард за пять лет? Боюсь, Бертраму придется трудно, — возразила я.

— Если он не переносит жары, пусть убирается с кухни, — пожал плечами Оуэн.

— Чушь собачья. Если бы не способность Бертрама устанавливать связи с клиентами, нас вышвырнули бы из бизнеса уже с полгода назад, и ты это знаешь. Пойми наконец, Оуэн, когда дело доходит до личных отношений, типа один на один, — ты безнадежен.

— Кроме тех случаев, когда это позарез необходимо.

— Верно.

Я подняла бокал.

Принесли шоколадное суфле и новую бутылку шампанского. За официантом шел метрдотель с большим свертком в серебряной бумаге, перевязанным зеленой атласной лентой.

— С днем рождения, — прошептал Оуэн.

Внутри оказался набор из шести китайских тарелок начала восемнадцатого века, с гербом Кесуиков, моих очень-очень-очень дальних родственников, хотя я до сих пор не возьму в толк, как кому-то носящему благородное шотландское имя Кесуиков взбрело в голову оказаться в Оклахоме.

— Это фамильный герб Кесуиков, — гордо объявил Оуэн.

— Знаю, — с трудом выдавила я. Тарелки были редкими и очень дорогими. — Где ты их достал?

— Это было нелегко, особенно без твоей помощи.

— Глазам не верю. Никогда еще не получала такого прекрасного подарка.

— А я никогда еще не дарил ничего подобного, уж поверь. Кстати, как насчет установления отношений?

— Туше, — рассмеялась я.

Оуэн тоже поднял бокал.

— За нас.

— За нас, — ответила я гораздо охотнее, чем следовало бы.

* * *

После этого он стал дарить мне и другие подарки, но при этом ни одного от собственных компаний. Все его подношения отличались продуманностью и хорошим вкусом: старые книги, редкие вина — и я вдруг с головой ушла в водоворот наслаждений и счастья, хотя честно пыталась

выплыть. Честно, но не слишком рьяно.

Все напрасно. Я привыкла к роскоши, но получать удовольствие было для меня внове. Любовь стучалась в двери. Но я продолжала повторять ему и себе, что «нас» просто не существует.

Я чувствовала, как мои опасные секреты рвутся выйти на поверхность. Чувствовала почти болезненную потребность поделиться с ним. Сколько раз предательские слова были готовы слететь с языка. Сколько раз мне хотелось рассказать Оуэну все о своем прошлом. Что я, малолетняя преступница из Оклахомы, стала знаменитой воровкой драгоценностей, одной из лучших в стране, что купила ферму в Провансе, что Давно получила водительские права и владею не одной, а двумя машинами.

Иногда слова буквально забивали рот, и приходилось глотать их целиком, запивая шампанским. Выгонять из головы, как назойливых мух.

«Неужели не видишь? — хотелось мне кричать. — Неужели не понимаешь? Я сестра Раскольникова! Живое свидетельство правдивости «Преступления и наказания»!»

Прошлое преследовало меня, и приходилось бежать быстрее и быстрее, чтобы его обогнать.

Далеко не все вечера мы проводили вместе: бывало, он уезжал на деловые встречи, или я слишком уставала. В такие ночи я брала в индийском ресторане цыпленка карри и рис, такие острые, что волосы, казалось, вот-вот загорятся (Оуэн ненавидел карри, я его обожала. Чем острее, тем лучше), оставалась дома, ела, сколько хотела, ощущая, как от жгучих пряностей и раскаленного чатни слезятся глаза и течет из носа.

Я постепенно паковала книги в коробки (мои любимые руководства по украшениям, камням, огранке и оправам) и отправляла в Сен-Реми, на адрес Элен, сестры моего управляющего Пьера. Их место заняли тома в кожаных переплетах, заглавия которых соответствовали содержанию. Зачем я все это делала? Сама не знаю. Потому ли, что по-прежнему собиралась уехать навсегда, или боялась, что Оуэн что-то заметит и начнет задавать вопросы? Не хотела рисковать?

А что потом? Он меня разлюбит? А я? Люблю ли я его? О Боже. Надеюсь, что нет! Хотелось бы любить кого-то, кто лучше, чем я сама. Не хуже. Такого, который поднял бы меня до себя, расширил горизонты, сделал меня порядочнее, чем я есть, вместо того чтобы играть на моих основных и низших инстинктах.

Время от времени я вынимала браслет из сейфа, застегивала на запястье и ложилась в горячую ванну с пеной, слушая очередную симфонию, стараясь восстановить равновесие, обрести счастье в простых, ощутимых, обыденных мелочах, которые раньше составляли мое существование.

Глава 48

Оуэн и Бертрам слали письма, цветы и подарки Одессе Ниандрос, но ответом было упорное молчание, И вот как-то утром, через неделю после ее визита, раздался звонок.