Британец

Гштрайн Норберт

«Хиршфельдеру» в то время было лет тридцать пять, ей — двадцать с небольшим, и я попыталась отвлечься от беспристрастной манеры Мадлен, представив себе, что же это значило — «просто осталась». В те времена не очень-то просто было девушке ее возраста решиться на подобный шаг, и неважно, если теперь, вспоминая прошлое, она представляла дело именно так; впрочем, я не стала доискиваться истины и нарисовала себе образ молоденькой девушки, студентки, впервые в жизни уехавшей из родного дома, клюнувшей на разочарованность и скепсис зрелого мужчины, который оказался живым подтверждением того, что война все еще не канула в прошлое, и не оставил камня на камне от ее наивных представлений, стер их в порошок, раздавил тяжестью испытаний, якобы выпавших на его долю, рассказал о матери, якобы покончившей жизнь самоубийством, о бегстве — вымышленном бегстве! — из Вены, о помещении в лагерь для интернированных лиц. Достаточно было услышать, каким тоном она упомянула о своей тогдашней наивности, — я сразу поняла, что ему не пришлось слишком утруждать себя ухаживаниями: может, сводил в Сохо поужинать

в каком-нибудь ресторане из тех, что подороже, на выходных — в кино, да еще они совершили путешествие на пароходе в Голландию, в Хук ван Холланд, а оттуда съездили в Амстердам, он все рассчитал заранее, а потом ограничивался только прогулками вечером в темноте по набережной над морем, и то, если она была не против, не находила предлога отказаться, ну вот они и гуляли, ходили на самый конец мола, смотрели на огни, мерцавшие в устье Темзы, так же как раньше, когда он водил гулять Кэтрин, и так же как годы спустя — Маргарет, в общем, он уже очень скоро зажил своей привычной жизнью, остыв после первого всплеска чувств, взыгравших в первые дни, когда она только поселилась в его доме; все снова пошло по-старому: дом, библиотека, комната в отеле, а Мадлен тем временем начала писать и посылать в редакции австрийских газет статьи, которые в большинстве так никогда и не были напечатаны, — зарисовки лондонской жизни, описания городских парков и кварталов Вест-Энда, очерки о лондонских музеях, мелкие заметки, в которых, по ее словам, чувствовалось, что авторша не знает, как бы убить время.

Рассказ о дальнейшем был коротким — Мадлен снова и снова пыталась вытащить его в гости, и они ходили к соседям, но на разных вечеринках он часами сидел, не раскрывая рта, или, если выпивал лишнее, откалывал номера, ко всем цеплялся, задираясь по ничтожным поводам, а найдя предлог для недовольства, упрямо спорил и твердил свое, пока все не начинали понимать: он нарочно раздувает пустяковые недоразумения и лезет на скандал; если она брала билеты в театр, надеясь устроить ему приятный сюрприз, он интересовался только ценой билетов; а как упрашивала хотя бы по воскресеньям не уходить в гостиницу работать, провести день вместе с ней! Знакомая история, я ничуть не удивилась, услышав, что, случалось, она целый день его не видела, но вечером он возобновлял прерванный утром разговор именно с того места, на котором остановился; или, к примеру, она уехала с подругой на выходные, а он будто и не заметил ее отсутствия; она зачастила к родителям — ездила сперва на несколько дней, потом привыкла проводить дома все больше времени, а он воспринимал эти отлучки как нечто само собой разумеющееся, и если она звонила и предупреждала, что возвращается, или позже, когда о возвращении уже не было речи, сообщала, что приедет на пару дней, он неизменно заверял, что рад ее приезду и хоть бы раз, единственный раз о чем-нибудь спросил, — будто так и надо, даже когда она покидала его на несколько месяцев, даже когда уехала на целый год, уже решив, что окончательно с ним рассталась, но потом все-таки передумала и вернулась. Позднее ей часто казалось, что уезжала не она, а он, — вот до чего в ее мыслях смешались все представления о месте и времени: она вспоминала, как ехала из Саутенда в Лондон, спускалась в метро на Ливерпуль-стрит, пересаживалась на Саут-Кенсингтон-роуд или на Глостер-роуд, приезжала в аэропорт Хитроу и летела в Вену, все это время он находился там, где она его оставила, сидел сиднем за своим столом, но его как бы не было, он словно исчезал.

Я вдруг обнаружила огромную зияющую дыру во времени, когда Мадлен сказала, что даже годы спустя после разрыва, который в конце концов все же произошел, у нее было такое чувство, будто она могла бы позвонить, и он бы откликнулся как ни в чем не бывало; даже после его смерти она ловила себя на мысли, что надо просто набрать номер, и он снимет трубку в номере «Палас-отеля», — вот до чего невероятным казалось, что он больше не просиживает там целыми днями.

— Я тогда заметила, что чем проще становилось возвращение на родину, тем решительнее он отвергал эту возможность. По крайней мере, все мои уговоры пропали впустую, я ведь вначале убеждала его хотя бы попробовать вернуться.

Очевидно, благодаря хлопотам Мадлен после выхода сборника рассказов ему предложили должность в Австрийской Национальной библиотеке, однако он с негодованием отказался, как будто даже просто обратиться к нему с подобным предложением, даже просто предположить, что он согласится жить и работать в Вене, черт бы ее побрал, пожелает занять там какую-то должность, было тягчайшим оскорблением.

— Возмущался, хотя не был изгнанником, — продолжала Мадлен. — До войны преспокойно жил в Австрии, а уж после — кого еще из эмигрантов так упрашивали вернуться?

В ответ я понесла какую-то наивную чепуху, а Мадлен задумчиво покачала головой, словно лишь сейчас осознала, что этот человек имел наглость ставить себя на одну доску с теми, кого вынудили покинуть Австрию, пока эмиграция еще была возможна, с людьми, которым после войны даже не принесли извинений, не говоря уже о чем-то более серьезном.

— И все-таки его невозвращение нельзя считать обыкновенным кокетничаньем или какой-то причудой, которая оставалась только его личным делом, — сказала она. — Потому что была еще одна причина — ответственность за судьбу человека, утонувшего в море у ирландских берегов.

В этом отношении мнимый Хиршфельдер был чем-то похож на Макса, — мне вспомнились доводы моего бывшего мужа, инфантильные, несмотря на самоуверенный тон, заявления, которыми он обосновывал необходимость отъезда, когда, бросив меня одну, смывался, чтобы

спокойно поработать над книгой, дурацкие речи о том, что он отправляется в изгнание, — чушь, конечно, потому что он-то мог вернуться в любой момент, стоило только захотеть. Напыщенно звучало и слово «изгнание», которым он именовал свои вылазки, попытки улизнуть, или как там их еще назвать, однако слышалось в этом слове что-то тревожное, в чем он и сам, наверное, по-настоящему, до конца не мог разобраться. Будто чувствуя настоятельную потребность в искуплении, он каждые два-три месяца уезжал из дома, словно ему было необходимо чем-то заслужить право на жизнь среди людей, и за всеми уходами непременно следовало возвращение, причем с большой буквы — «Возвращение в родной дом». Это было испытание выдержки, отбывание наказания, которое он сам себе назначил, хотя Макс-то, конечно, стал бы возражать против такого объяснения и пустился бы разглагольствовать о вдохновении, о городах-гигантах, где побывал, о жизни — все эти расплывчатые понятия служили ему предлогом, чтобы, удрав, предаваться своим тоже весьма туманным творческим опытам, не оправдываясь передо мной. Он не мог обойтись без пошловатых фраз, а уезжая, всякий раз подыскивал новый антураж и декорации для своего одиночества. Но это — куда ни шло, я, пожалуй, отнеслась бы с почтением к его неспособности или нежеланию жить с людьми, о чем он постоянно распространялся в бесконечных монологах, обращенных против якобы существующих ужасных порядков; я бы могла его понять, если бы все это не приправлялось изрядной дозой жалости к себе, любимому, если бы он не рассчитывал на некое вознаграждение и не держался допотопных стереотипов, которые уже многих и многих завели в тупик, да еще какой! — не обольщался бы убогим самообманом, обставляя дело так, будто он удаляется в пустыню, хотя на самом деле уматывал на недельку в Париж, будто поселяется в келье отшельника или, как он сказал бы, во льдах, а возвращение, разумеется, полагалось праздновать как триумф, сравнимый разве что с возвращением участника антарктической экспедиции начала века, если уж герою не выпала сомнительная честь погибнуть в пути.

Не знаю, была ли верной моя догадка, что в безумии «Хиршфельдера» была такая же или аналогичная система, которая в итоге обеспечивала ему, герою, триумф, — от подобной мысли по спине бежали мурашки. Конечно, Мадлен лишь мимоходом заметила, что у него, видимо, абсолютно отсутствовало чутье в том, что касалось фамильярности и соблюдения дистанции, да, наверное, не очень это и важно. А вот то, что она сказала о его писательской работе, показалось уж слишком хорошо знакомым — она сказала, что в каждой строке и в каждом слове ощущалось то, что сдержанный тон автора, в сущности, свидетельствовал о его безучастном отношении; до сих пор удивляюсь, почему мне самой не бросилось в глаза сходство с Максом? Я, конечно, никогда об этом не задумывалась, но писательская манера Хиршфельдера мне сразу показалась знакомой, сразу, еще до того, как я дочитала до конца первый рассказ, — решимость, с которой он, пренебрегая будничной материей, брался за серьезнейшие темы — жизнь и смерть, верность и предательство; возникало навязчивое впечатление, что имеешь дело с какой-то стерильной конструкцией — в конечном счете именно эти черты я обнаруживала и в прозе Макса, да и не я одна. Сегодня мне кажется, наверное, сходство было неслучайным: его причина не только в восторженном отношении Макса к почтенному мэтру, и не только в том, что манера «Хиршфельдера» оказала влияние на стиль Макса, — нет, тут не обошлось без родства душ, каким бы туманным ни было это понятие. Должно быть, именно из-за него я вообще занялась всей этой историей.

Я спросила, какова судьба рукописи романа, о котором столько говорил Макс, о пресловутом шедевре, над которым писатель якобы годами работал, при том, что ни единой строчки никто и в глаза не видал, и Мадлен хмуро ответила:

— По-моему, это чистая липа. Сколько ни стараюсь, не могу представить себе, что он написал что-то подобное.

Я выложила все, что знала о сюжете, — четыре встречи бывших одноклассников, двадцать одна биография, согласно авторскому замыслу, но, рассказывая, запуталась и под конец почувствовала, что нагородила какой-то околесицы.

— Он, главное, хотел показать, как могла бы сложиться его жизнь при иных обстоятельствах, — я опять начала все сначала. — Например, что было бы, найди он в себе мужество помочь Рахили.

Мадлен положила руку мне на плечо, словно желая успокоить, возникла пауза, и вдруг она засмеялась:

— Тогда он не был бы самим собой!

Я не ответила, и так было ясно, что она в душе посмеивается надо мной, но потом, просто чтобы не молчать, упомянула название книги, и Мадлен сразу повторила:

— «Живые живы, мертвые мертвы».

Я не спускала с нее глаз.

— Вот так-то, — сказала она с удовлетворением. — Несколько в лоб, конечно, однако проблематику отражает точно.

И она замолчала, глядя на меня с удивленным выражением — неужели до меня не доходит скрытый смысл этого названия?

— Если хотите знать мое мнение, вся болтовня о романе была лишь игрой в прятки, а в действительности книга, о которой мы говорим, — его автобиография.

— Во всяком случае, тридцать лет назад у него не раз возникал замысел написать роман о своей жизни, — продолжала она. — Выпустив первый сборник рассказов, он уперся на том, что времена беллетристики миновали, а значит, надо наконец взяться за работу и описать все, что он знает, захотят или не захотят его услышать, значения не имеет. Я почти уверена, что он даже приступил к работе. Кстати, если это так, легко объяснить, почему рукопись не сохранилась, во всяком случае, можно догадаться, какие опасения побудили его перед смертью уничтожить написанное.