Бро
Шрифт:
У меня даже пульс участился.
— Сейча-ас… — пропел я, доставая хранилище фамильных тайн. — Сейча-ас…
Смахнув пыль, перекинул скрипучую обложку.
— Порнография…
Голозадый Марлен беззубо улыбается в разных позах, или таращится, чмокая соской.
Дед да баба, понятно. Мои точно так же позировали — аж замерли от испуга. Деревня…
Я перелистнул картонную страницу, и замер, офигевая. Со старой фотокарточки улыбалась моя мама…
— Да нет же! — охнул я. — Ну, вот! Вот!
Внизу снимка вились белые цифры: «1938
Но лицо мамино! Глаза, нос, губы! Вон, даже родинка на щеке! И улыбка…
Решительно захлопнув альбом, я вышел из дома.
В будущем до Заречья станут ходить маршрутки, а пока — ножками. Хоть Приозерный и числится городом, но больше смахивает на поселок, каких тысячи по стране.
Ближе к речке улицу Ленина обступили аккуратные домики из «белого» кирпича, вперемежку с красным — фасады походили на рушники, вышитые оранжевым узором.
А за мостом прямая «городская артерия» заметалась будто, заюлила, зигзагом стелясь по застройке вразброс. Сузилась улица, словно сжалась, стесняясь голого вида — асфальт за мостом как обрезало. Рядом с бывшим сельпо дорога вздыбилась, забираясь на горку, и мне открылся голубой озерный простор.
Величиной водоем не поражал, лесополоса на том берегу виднелась четко, но местечко хорошее. Пляжей не водилось — песок до самой волны зарос травой, но скупнуться или позагорать — милое дело. Хоть все лето не вылезай.
И рыба водилась — сазаны, щучки… Ну, это если денька два подкармливать живность.
А вот и дедушкин дом… Веранда в мелкую расстекловку… Горбатая крыша, яблони в саду…
Я даже замедлил шаг. Деду Семену сейчас сколько? За сорок, наверное. Баба Аня и вовсе молодая, а моей маме годика три…
Слыша, как колотится сердце, я приблизился к калитке. Та самая! Кованая, с неуклюжими виньетками из крученого прутка. По двору ходила немолодая женщина, неся в обеих руках сито, полное яиц. Завидев меня, она подплыла к забору.
— Ищете кого? — спросила напевно.
— А Вагины здесь проживают? — мое нутро учуяло неприятный холодок и набегавшую растерянность.
— Вагины? — удивилась хозяйка.
— Семен и Анна Вагины, — растолковал я, — у них еще дочка маленькая, Алла!
— Не-е… — в голосе птичницы звучала спокойная уверенность.
– Мы тут живем, Дорофеевы, лет уж двадцать, как. А Вагины… Не-е, не слыхала про таковских.
— А… Ну, извините…
Обратно я шагал, поминутно оглядываясь, будто ожидая, что вот-вот окликнет дед или баба. Нет, тихо. И пусто.
Но ведь дом — тот самый! В войну все Заречье сгорело напрочь, в золу, а дед Семен, гвардии старшина, лишь только с фронта вернулся, своими руками и стены ладил, и крышу! Что за…
«Может, все-таки, тут иной временной поток? Или… как ее… другая мировая линия? Черте что, и с боку бантик…»
Понедельник, 18
Приозерный, улица Горького
Аленка переночевала у меня в ночь на субботу. Выспаться не дала, зато уняла тревоги. И без того страстная, позавчера девушка отдавалась с темпераментом маленького вулканчика, а в перерывах ластилась и болтала без умолку. Как ее прическе все завидуют, и как девчонки на работе пытали, в какой парикмахерской являют этакое чудо, и до чего ж она красивая стала с этим «сосуном»…
Вот, не верю, что девичий щебет донимал меня просто так! Алена — умница и настоящий технарь. Это я в панику впадал, стоило моему «Рено» заглохнуть, а мадмуазель Зимина сказала бы: «Так. Спокойно! Ща разберемся…»
И в ту субботнюю ночевку она, надо полагать, оказывала мне скорую психологическую помощь. Молодчинка…
Право, я даже смущался немного. Нельзя мужчине проявлять свои слабости, но, видать, феминизация XXI века задела и мою натуру. Когда вернусь в будущее… Если вернусь, то обязательно разорюсь на абонемент в тренажерный зал. В здоровом теле — здоровый дух!
Быстренько сварганив яичницу, позавтракал, выхлебал целую кружку кофе со сгущенкой местного производства, и двинул на работу. Лишь на скрипучей деревянной лестнице я вспомнил, что сегодня ровно неделя моего пребывания на излете «оттепели». Первая неделя…
Редакция встретила меня сдержанным гулом — линотиписты набирали тексты, складывая отливки, а газетчики беспокойно жужжали, будто пчелы, углядевшие медведя.
Не успел я отпереть кабинет, как из «девичьей» выскочила Галка.
— Слышал? — округлила она глаза. — Опять власть меняется… К нам из райкома едут!
— Пущай едут, — легкомысленно откликнулся я, пряча ключ в задний карман. — Встретим цветами…
— Ты не понял! — обрадовалась Горбункова моему наиву. — Едет первый секретарь! И… Помнишь, как осенью комиссия из области нагрянула? Коняхин тогда быстренько оформил больничный. Пересидел! Так он и сегодня «мнимый больной». И кто его, по-твоему, замещает?
— Товарищ Быков… — протянул я.
— Именно! — горестно выдохнула девушка.
Тут же из приемной показалась Ергина, весьма всклокоченный ответсек.
— На планерку! — нервно обронила она, удаляясь. — Где все? Опять курят? Всю редакцию уже закоптили!
— Ох… — поникла Галка.
— Фигня! — отмахнулся я. — Не обращай внимания и следуй завету старика Аврелия: делай, что должна! Будет, что суждено.
Обождав, пока в кабинет ВРИО главреда грузно забежит Лысых, я предстал в поле зрения Алексея Петровича.
Быков плоховато скрывал довольство — усы его воинственно топорщились, а в глазах пылал мрачный огонь воздаяния.