Бро
Шрифт:
«Суборь, Тик, это как сурожь, — растолковал мне однажды дед. — Сеяли раньше так, рожь вместе с пшеницей. У ржи колосья крепкие, вот она и поддерживала хлипкое жито. А тут — суборь. Видал? И дубы между соснами, и березы… Лесов в нашем краю не сыщешь, сплошные лесополосы. Зато — суборь…»
Придерживая у груди кофр с увесистым фотоаппаратом, чтобы ремешок не слишком давил на шею, я неторопливо зашагал к редакции. Улица Ленина тут единственная, укатанная асфальтом, и вовсе не в память Ильича. Просто она — отрезок дороги между райцентром и деревней
В район я ездил по личному делу — упросил сонных работниц архива при дровненском райисполкоме выискать хоть какие-то сведения о бабе с дедом. Архивариусы, похожие на живых окаменелостей, поворчали, но зарылись-таки в пухлые папки. Результат — нулевой.
Семен и Анна Вагины, с дочерью Аллой, никогда, по крайней мере, с тыща девятьсот двадцатого года, не проживали в районе. Дед не числился в военкомате, он не зарабатывал трудовой стаж в автоколонне и на Ремзаводе, где чинили дизели, а бабушка никогда не устраивалась в местную аптеку.
Сказать, что итог обескуражил меня, значит, ничего не сказать. Нет, ясное дело, помнить шестидесятые я не мог, бабушка увезла внука сюда сразу после маминых похорон, оставивших в моей памяти весьма туманный след. Четыре годика!
Но потом-то я рос здесь! Ладно, там, детские воспоминания. А бумаги? Дед родился в селе Приозерное, в двадцать пятом году. И баба Аня тоже, только пять лет спустя. Здесь дед Семен окончил восьмилетку, поступил в ФЗУ, отсюда ушел на фронт. Анна Терентьевна, правда, доучивалась в эвакуации, но уже в сорок четвертом, вместе со своей тетей, вернулась в родное село, ставшее городом за год до смерти Сталина. В сорок восьмом она вышла замуж за моего деда. У них долго не было детей, пока, где-то в пятидесятых, не родился сын Павел, застреленный в девяностые. А в шестьдесят третьем дед Семен забирал из дровненского роддома дочку Аллу…
И вся эта долгая жизнь — мимо архива?! Да быть того не может! Такое впечатление, что моих родных взяли, да и вычеркнули. Стерли резинкой, как бледный карандашный росчерк…
Или… Я замер, нервно передергивая плечами. Или не было никакой жизни. А всё мое счастливое детство — сплошной розыгрыш.
«Бред!» — подумал я, отмирая.
Да кто ты такой, чтобы вокруг тебя плелись интриги, а два пожилых человека годами исполняли роли бабушки с дедушкой? Тоже мне, принц в изгнании! Гарри Поттер недоделанный…
«Ну, а как, как всё это объяснить?! Просто мистика какая-то…»
Э, не-ет… Кривя губы, я покачал головой. Мистикой тут и не пахнет. Фантастикой — да. Оглянись, и убедишься. Вокруг тебя вьются, вьюжат секунды шестьдесят седьмого года. Еще живы Королев и Гагарин, американцы не ступали на Луну… Да много чего пока не накатило из будущего! И вот тебя занесло сюда…
Что занесло? Или, может, кто занес? А для чего? Смысл какой во всей этой «временной» суете?
Вздохнув понуро, я поплелся дальше. Вот уже и тротуар потянулся с чахлыми саженцами… В моем будущем они разрастутся в могучие дерева, корнями взломавшие ветхие пласты
«А ведь я, по сути, ничегошеньки не знаю о своей родне, — мысль прошла скользом, холодя до дрожи. — Что — бумаги? Были бы деньги, а нужные документы найдутся. А вот так, чтобы глаза в глаза? Сесть за обеденный стол напротив мамы, да поговорить ладком? Или деду расспрос учинить? Не было же такого, не довелось. А так… Вот сиди, и думай. Иди, и думай. Голова уже пухнет от этих дум…»
А ведь есть же еще родные Марлена… Хотя, нет. Он писал для меня, но скупо — отец неведом, а мать померла, когда малолетний Марик в детсад пошел. И его тоже дед с бабкой воспитывали, обоих на кладбище за суборью похоронили… Кого тут искать?»
Уж больно у нас биографии схожи, перепутать можно…
Дед помер, когда я в Москве учился, на втором курсе. Не забуду, как баба Аня суетилась, поминки устраивала, а глаза у нее пустые-пустые… Через год и бабушки не стало. Уже я сам устраивал печальный ритуал — и столовую автобазы снимал на «спецобслуживание», и вечно пьяным лабухам водку раздавал, крест сварщику с Ремзавода заказывал…
«Но самое пугающее — одно лицо у наших мам. Так не бывает. Что-то здесь не то… Знать бы, что именно. А если…»
Наверное, жители окраины вволю нахихикались, следя за траекторией моего движения. То плетется по волнистой, то застынет, будто осаженный, и глазами лупает…
Я сглотнул всухую.
«А если у нас с Марленом одна и та же мать?»
— Да что за дурость?! — зашипел я вслух. — Осокин родился в тридцать девятом. Меня мама родила в тридцать. Если представить, что и Марлена родили в том же возрасте… Господи, да о чем я думаю?! Моей маме было под девяносто? Совсем уже, что ли?!
Озлившись на собственную глупость, я резво зашагал, и вскоре вдоль улицы потянулись магазины — «Продукты», «Промтовары», «Овощи», «Хлеб»…
Но одна цепкая мысль засела в голове накрепко.
— Марлен!
Галку в новом синем платье сразу и не узнать.
— Привет! — изобразил я радушие. — Что, «Волгу» в лотерею выиграла?
— Нет! — засмеялась Горбункова. — Вот!
Она торжественно сунула мне газету.
— «Комсомолка», что ли? — пробормотал я.
— Свежая! — подтвердила девушка, приплясывая от возбуждения. — На четвертой! На четвертой!
Я глянул на четвертую. Моя статейка заняла строк сто, зато фото Катюшки раскатали на четверть страницы. Смотришь на девчонку, и губы сами растягиваются в улыбке.
— Напечатали все-таки, — вывел я глубокомысленно.
— Да! Да! — восторженно запищала Галинка.
Я по-дружески притиснул ее за худенькие плечики.
— Ну, и ладно! — обычный благодушный настрой возвращался ко мне, залечивая ссадины памяти. — Пошли, обмоем!
— Чаем? — утвердительно произнесла девушка.
— А чем же еще? — комически изумился я. — Не коньяк же хлестать!
Галя весело засмеялась, а вот мне пришло в голову, что хряпнуть грамм сто — идея очень даже здравая…