Бронепароходы
Шрифт:
Ляля была рада приезду мужа, командира флотилии, тем более что Фёдор её почти не стеснял. Раскольников умел появляться там, где начиналось какое-то движение, причём оно непостижимым образом поднимало Раскольникова на новые высоты — а вместе с ним и Лялю. При Фёдоре Ляле было интересно, а при Ляле Фёдор непременно привлекал к себе особое внимание — как же, супруг знаменитой большевистской красавицы!.. Но Ляля быстро поняла, что любви между ними не получилось.
На мостике «Прочного» они стояли вчетвером: Троцкий, Раскольников, Ляля и мичман Георгиади — молодой капитан миноносца. Мостик был круглой площадкой
— Что ж, — мрачно сказал Троцкий, — тогда хотя бы обстреляем пристани.
Георгиади спустился с мостика и пошагал к комендорам.
От выстрелов мощных орудий миноносец закачало с бока на бок. Ляля видела, как вдали на пароходах друг за другом вспыхивали яркие разрывы, на мгновения беспорядочно высвечивая надстройки, трубы, мачты, косые линии тросов, хищные силуэты пушек и закругления колёсных кожухов. В хаосе огня и дыма мелькали тёмные фигурки людей. Миноносец шёл мимо пристаней и молотил снарядами по неподвижным целям. Троцкий замер возле фальшборта, жадно рассматривая в бинокль разрушения на судах белогвардейцев.
Снаряд миноносца попал в нефтебаржу, и у берега взметнулся огромный факел. Грохот был такой яростный, будто пространство от боли разломилось на куски, и сквозистая темнота вокруг факела обугленно почернела. Троцкий отпрянул от борта. Оторопелая река покрылась алыми бликами отражений. Пожарище озарило — словно поймало — миноносец на фарватере, отбросивший на слепящие волны веер длинных теней от своих четырёх труб.
— Извержение Везувия! — удовлетворённо пробормотал Троцкий.
Он оглянулся. Ляля в безмолвном восторге похлопала в ладоши, точно в театре, а Раскольников, как обычно, сохранял невозмутимость.
— Мы возвращаемся! — решительно заявил Троцкий. — К чёрту золото! Зачем оно революции? Мы устремились не к золоту!
— А к чему? — весело спросила Ляля, ожидая какого-то парадокса.
— Вот к этому, и только! — Троцкий вытянул руку и указал на факел. — Мы дикари, которым нужен костёр! Мы не боимся опустошить весь мир, он должен запылать до небес! Мы лишены морали! Борьба для нас важнее победы, нам плевать на победу, значит, мы и победим!
Раскольников, высокий и светловолосый, молчал с еле заметной улыбкой. Он всегда понимал больше, чем говорил. И знал, ради чего прилагает усилия.
Троцкий, конечно, всё уловил.
— Не уверен, Раскольников, что вам доступны такие мысли, — свысока обронил он. — Но вы, Лялечка, из нужного матерьяла. Вы же античная богиня!
Раскольников поспешно отступил с дороги, и Троцкий ссыпался по трапу с мостика — энергично, словно у него были какие-то дела на корабле.
— Античная богиня? — негромко повторил Раскольников, словно пробуя на вкус, и с лукавым укором посмотрел на Лялю. — Не заигрывайся, дорогая моя. Лев Давидович — не Коля Маркин. Он может быть очень опасен.
— Что за намёки, Раскольников? — Ляля покраснела и рассердилась.
— Не увлекайся его романтикой, — мягко посоветовал Раскольников. — Не забывай о себе. Например, сейчас Лев Давидович покинул мостик вовсе не от избытка чувств. Просто он заметил, что нас обстреливают, а ты не заметила.
Ляля
— Похоже, батарея Услона связала боем «Ташкент» и «Кабестан», или даже утопила кого-то из них, — спокойно пояснил Раскольников. — Так что у нас теперь отнюдь не пять судов. Возвращаться — правильное решение.
Для артиллерии миноносец являлся трудной целью: он сидел в воде почти так же низко, как суда-мониторы, быстро перемещался и не имел высоких надстроек вроде колёсных кожухов и рулевой рубки над ними. Издалека могло показаться, что трубы, пушки и мостик «Прочного» торчат прямо из реки, а комендоры бегают по волнам. И всё же орудие белых достало до миноносца. «Прочный» уже миновал череду дебаркадеров и поворачивал, на циркуляции открыв противнику свой узкий борт, и в этот миг снаряд ударил ему в куда-то корму. Заскрежетала сталь, но взрыва не случилось, однако от жёсткого толчка Ляля едва не упала — Раскольников еле успел её поймать.
— Пора и нам поберечься, — усмехнулся он, не теряя присутствия духа.
В круглой визирной рубке было тесно, как в трамвае: у штурвала стоял рулевой, за его плечом — капитан Георгиади, рядом — старпом и Троцкий; возле маленьких, размером с тарелку, иллюминаторов, не зная, как смотреть на реку через эти дырки, нелепо топтались два лоцмана. Вестовым матросам уже не хватило места, и они сидели на корточках снаружи за дверью. Раскольников и Ляля в рубке были совсем лишними, но уйти Раскольникову не позволяла должность, ведь он командовал всем отрядом судов.
— Корабль не слышит руля! — обеспокоенно сообщил штурвальный.
— Румпель заклинило, — определил старпом. — Надо винтами рулить!
Георгиади со звяком перебросил рукоятки машинных телеграфов.
— Левая стоп, правая полный! — скомандовал он в переговорную трубу.
Машины работали вперебой, миноносец дёргался. Его тонкие переборки вибрировали от выстрелов тяжёлых орудий. Ляля ощущала напряжение командиров. Троцкий быстро глядел то в один иллюминатор, то в другой.
— Диденко, далеко «Лев»? — крикнул вестовому Георгиади.
— Два кабельтова, товарищ капитан! — из-за двери тотчас ответил матрос.
— Отсемафорь, чтобы брал нас на буксир!
«Прочный» замигал прожектором.
«Лев» принял послание и сквозь водяные столбы разрывов, как сквозь редкий перелесок, вошёл в широкую дугу, намереваясь сойтись с «Прочным» бортом к борту, чтобы принять буксирный конец. Долгий манёвр пароходов казался тщательно рассчитанным, а потому безопасным, и всё же в последний момент миноносец с повреждённым рулём предательски рыскнул. Он с лязгом врезался носом в бронированный колёсный кожух «Льва»: броня вмялась, и раздавленное гребное колесо застряло в искорёженном кожухе намертво.