Бронепароходы
Шрифт:
За Стешей по крутой лесенке, кряхтя, слезал Иван Диодорович.
На лежаке над Колупаевым поднял кудлатую голову Митька Ошмарин. Он был единственным, кто заснул, и, как всегда, ничего не понимал.
— А чево завтра-то? — зевая, спросил он.
— Да ничего, — ответил Серёга Зеров.
— На смерть нас гонишь, капитан! — вдруг закричал Павлуха Челубеев.
Нары под грузным Павлухой закачались и заскрипели. И людей в кубрике словно прорвало гневом — все заорали на Ивана Диодоровича.
— Мы в солдаты не нанимались! —
— «Русло» всех завтра утопит! — надрывался матрос Краснопёров. — Там черти на борту! Скрягина уже убили — а он сосед мне по деревне был!..
— Мою-то ораву кто без меня прокормит? — вопил штурвальный Дудкин.
Иван Диодорович молчал, ему нечего было сказать. За спиной капитана появился старший машинист Осип Саныч — из своей каюты он услышал гвалт в кубрике. В свете керосинки его очки и лысина сердито блестели.
— Я сбегу поутру! — тонко крикнул матросик Егорка Минеев.
— Да все сбежим! Могила тут! — поддержали его матросы и машинисты.
Теперь они были заодно, а не набрасывались друг на друга, как прежде. Но Ивану Диодоровичу стало как-то душно от глупости команды.
— В рейсе позор с парохода сбегать! — строго сообщил Осип Саныч.
— Лучше позор, чем на дно!..
Иван Диодорович заговорил негромко, но его услышали:
— Да куда вы денетесь на берегу? Большевики вас поймают — расстреляют как дезертиров, рябинники сцапают — расстреляют как большевиков! Война везде достанет!
— Я в деревне отсижусь! — крикнул Егорка Минеев.
— Тебя свои же мужики выдадут — от греха подальше!.. Усвойте, дурни: мы все уже с клеймом! Хотите уцелеть — так держитесь одной стороны!
— Какой? — вспыхнуло в кубрике с новой силой. — Красной?
Белой?
— Моей! — рявкнул Иван Диодорович в лица своих речников.
— А ты-то что можешь, дядь Вань? — страдальчески спросил Дудкин.
Иван Диодорович не заметил, что в кубрик спустился и боцман Панфёров. На деле надёжный, на словах боцман всегда был с гнилятиной.
— Капитан много может, — вкрадчиво сказал Панфёров. — Вон Стешку пригрел… Будет завтра нам защитой, чтоб Дорофей не стрелял.
— «Медведя» она не прикрыла, — сразу поверив, с презрением ответил матрос Колупаев. — Или Дорофей уже другую арфистку себе подыскал?
Колупаев сидел на койке напротив Стеши, и Стеша молча кинулась на него, как собака, вцепилась ему в волосы и ударила головой о стенку.
— С-сука!.. — взревел Колупаев.
Серёга Зеров обхватил Стешу, отдирая от Колупаева, и Стеша забилась в руках старпома, пытаясь пнуть врага. Обида и горе хлынули из неё со слезами.
— Падлы!.. — в голос зарыдала Стеша, захлёбываясь. — Падлы вы все!..
Платок у неё свалился на плечи, и волосы метались, точно у кликуши.
Мужики в кубрике оторопело затихли.
— В свою каюту её запихну, дядь Вань… —
Серёга потащил содрогающуюся Стешу к лестнице.
Иван Диодорович окатил команду угрюмым взглядом.
— К утру-то хоть подотритесь, — бросил он, поворачиваясь за старпомом.
На душе у Ивана Диодоровича было погано, словно его предали.
Иван Диодорович тяжело взбирался по крутым ступенькам и думал, что ему надо наплевать на свою команду. Мелкие и шкурные людишки. В пустом коридоре перед своей дверью он почувствовал, что хочет чего-то светлого, доброго, и тогда пошёл к каюте Дарьи, хотя и не следовало беспокоить баб посреди ночи.
Он постучал кончиками пальцев и осторожно заглянул в щёлку.
— Спите, девушки?..
В тёмной каюте на лежаке зашевелилась Дарья: приподнялась, опираясь на локоть, и отвела прядь с лица. Круглые груди её натянули рубашку.
— Катюшка спит, умоталась за день на камбузе, — тихо ответила Дарья. — А что за склока в кубрике была, Ванюша?
— Ерунда одна. — Иван Диодорович небрежно махнул рукой и прикрыл дверь, а потом снова приоткрыл её и прошептал в темноту: — Я тебе не Ванюша, Дарья, а называюсь капитан, усвоила?
Он ясно понял, что завтра должен уберечь пароход.
04
— Не скули давай тут мне! — с досадой сказал Феде Никита Зыбалов. — Ни хрена не стрясётся! Ежели красные появятся, так Бурмакин с колокольни затрезвонит. Я услышу и рысью примчусь. Всё, шабаш разговорам!
«Русло» стоял под парами у пристани села Частые. В селе Никита нашёл какого-то фронтовика, с которым воевал на Галичине, и твёрдо намеревался обмыть свиданьице. В дозоры Никита выводил судно теперь только по ночам, а днём за обстановкой следил наблюдатель на колокольне Воскресенской церкви. Колокольня служила маяком для пароходов, и наблюдатель с высоты обозревал всю широкую излучину Камы перед россыпью Частых островов.
— Мне ночью караулить, а днём я спать должен! — возразил Федя.
— Мы под Луцком трое суток без сна бились, и ничего! Перетопчешься!
Никита ушёл, а Федя остался. Делать ему было совсем нечего. Он уныло уселся перед рубкой на пожарный рундук. Пригревало мягкое солнце бабьего лета. Вахтенные лежали на кормовой палубе и дрыхли, закрыв лица шапками. Из трубы лениво курился дым, изредка вылетала струя пара. С простора плёса нежно веяло свежестью скорых осенних дождей. В селе, пустом по случаю страды, было тихо, и лишь в кузнице стучал молоток. На мелководье у берега громоздились брошенные суда: косо притопленные железные баржи и два товарно-пассажирских парохода — жутко безглазые, облезлые и разворованные местными мужиками почти до голых корпусов. Вдоль ржавых бортов барж важно плавали гуси, по галереям пароходов бродили собаки.