Бронепароходы
Шрифт:
— Конечно, — миролюбиво согласился князь Михаил.
Осип Саныч распрямился от гордости — он доказал свою правоту.
Над буксиром с баржей, над просторной рекой, над гражданской войной светила холодная луна скорой осени. Сонная волна изредка мягко шлёпала в железный борт парохода. С берега доносился лешачий голос ночной птицы.
Стеша не сумела заснуть. Её полнокровная натура жаждала жизни и воли, и Стеша не могла оставаться в плену — в плену горькой памяти о Дорофее. Она понимала: не только душе нужна душа, но и тело томится по телу.
Стеша выскользнула из каюты в тёмный
При огоньке огарка Свинарёв читал книгу с техническими схемами.
— Не скучаете без общества? — лукавым шёпотом спросила Стеша.
Свинарёв заложил книгу ладонью и посмотрел на гостью испытующе.
— Я человек серьёзный, Степанида Лексеевна, — сообщил он. — Ежели не по сознательному самочувствию женской природы без дальнейшей почтенной продолжительности обоюдства, так оно у меня востребования не имеет.
От этих строгих слов Стешкина храбрость арфистки развеялась без следа.
— Дак я же и продолжительно готова… — краснея, пролепетала Стешка.
12
Федя не был дома три месяца, но возвращение его не радовало.
Война опустошила Николо-Берёзовку, село прежде сытое и шумное. Всё так же вдоль берега в ряд громоздились огромные хлебные амбары с длинными пирсами на сваях, но теперь уже без пришвартованных барж. Всё так же над крышами села вздымалась краснокирпичная колокольня Никольского храма, но колокола молчали — пономаря убили. Большевики разграбили купеческие лавки, сожгли торговые ряды на площади и конфисковали лошадей: широкие улицы без фаэтонов и телег теперь выглядели как заброшенные. Впрочем, у семейства Панафидиных обширное хозяйство не пострадало.
На бревенчатом челе дедовского дома красовался спасательный круг — знак лоцмана. Федя сидел под раскрытыми окнами на скамеечке и смотрел на Каму. Поодаль возле дебаркадера пароходной компании Колчина и Курбатова стоял пришедший из Сарапула «Русло», и Никита Зыбалов припёрся в гости к дедушке Финогену Макарычу. Федя гладил по голове косматого Меркушку — дедушкиного пса Меркурия — и слушал, о чём говорят в доме.
— И почто же ты, Аникита Семёныч, к нам целу баржу солдат привёз? — строго спрашивал дедушка. — У нас в селе и так своё ополченье имеется.
После бегства красных в Николо-Берёзовке собрали отряд самоохраны.
— Это не к вам, Финоген Макарыч, — объяснял Зыбалов, — это на Арлан.
— Чегой в Арлане имя делать? — допытывался дедушка. — Девок портить?
— Там в лесах буровые на нефть работают, знаете?
— Знаю. Нобелевская затея. Дыму много, а нефти ни ведра.
— Большевики на тот промысел выслали свой десант. А наша Ижевско-Воткинская рабочая республика постановила красных с буровой турнуть. Нам самим нефть нужна, ежели отыщется. Вот солдаты и пойдут матросню гнать.
Про балтийцев, отправленных на Арлан, «рябинники» узнали от капитана Хрипунова с «Бирюзы». Федя видел «Бирюзу»
«Рябинники» ворвались в Сарапул два дня назад. Большевики вывели из Симонихинского затона дюжину буксиров, погрузились на баржи и уплыли в Вятку. Растерзанный Сарапул дымился. Возле пристаней чернели сгоревшие и полузатопленные пароходы — в том числе и «Бирюза». Капитана Хрипунова, израненного в бою с «Руслом», красные оставили в госпитале. «Рябинники» допросили Хрипунова, и он рассказал о матросском десанте. Командование ижевцев решило взять нобелевские промыслы в свои руки. «Русло» потащил баржу с отрядом «рябинников» из Сарапула в Николо-Берёзовку, откуда начиналась дорога в село Арлан и к буровым вышкам на устье Белой.
— Но бог с ним, с Арланом, — говорил Зыбалов деду Финогену. — Пускай там ребята прищучат морячков, не моё дело. У меня другое…
— Ну, излагай, — с важностью снизошёл дед.
— Мы, речники, тоже воюем, и «Русло» — геройский пароход. Отчитаюсь тебе, Финоген Макарыч, что мы один буксир у красных потопили и с пяток судов к бегству принудили. Команда у нас — те же суворовские чудо-богатыри, и твой внук стоял под огнём как скала! А почему всё?
— Почему? — послушно спросил дед.
— Потому что мы образу Николы молимся, чтобы он врага остановил.
— Якорник может, — удовлетворённо прогудел Финоген Макарыч.
Федя и не сомневался, что Якорник может. Без Якорника вообще не было бы на свете ни Феди, ни отца его, ни даже деда Финогена.
Восемьдесят лет назад Федин прадед Макар Панафидин посватался к здешней девке — красавице Матрёне. И Матрёна рада была сватам от Макара, но родители её предпочли молодого купца Татарникова. Свадьбу назначили на осень, когда Татарников вернётся из торговой поездки с деньгами.
Дело у Татарникова было небывалое. Вместе с сарапульскими купцами Колчиными он составил «кумпанство», которое построило первый на Каме кабестан. Эти допотопные пароходы не имели гребных колёс и передвигались с помощью якорей. Лодки-завозни затаскивали якоря вперёд и бросали на дно; посудины подтягивалось к ним, наматывая якорные тросы на вал посредством паровых машин. Кабестан стоил неимоверно дорого, потому что по сути был целой плавучей деревней с толпой работников: сам пароход, пара завозней и орава шустрых дощаников, безостановочно мотавшихся на берег за дровами. Неуклюжий, корявый кабестан тянул три-четыре баржи и полз ненамного быстрее, чем бурлацкая артель, зато дымил, грохотал и скрипел на всю реку.
Татарников и Колчины взяли выгодный казённый подряд на хлебный караван. А Макар Панафидин в церкви родного села опустился перед Николой Якорником на колени и взмолился, чтобы тот остановил пароход Татарникова и разорил купца — тогда Матрёну отдадут ему, Макару. И кабестан в пути сломался: треснул чугунный шкив. «Кумпанство» не управилось с подрядом за одну навигацию и лопнуло. Отец Матрёны осенью отказал злосчастному Татарникову, и Матрёна вышла замуж за Макара. А их дети и внуки — лоцманы Панафидины — почитали Николу Якорника своим прародителем.