Брусилов
Шрифт:
Алексей Алексеевич слез, еще раз провел ладонью по холке коня, прихлопнул по крупу.
— Добрый конь, — сказал он, — береги! — И протянул парню руку. — Спасибо. Как тебя зовут?
— Ватутин, — ответил конник. Он принял рукопожатие старика с уважением. — Небось товарищ тоже конник? — сказал он.
— Да,— ответил Брусилов и медленно пошел своей дорогой.
Он только теперь почувствовал поясницу, Она полегонечку начинала болеть. Но Алексей Алексеевич все еще тихо и счастливо улыбался и шевелил ноздрями, ловя ускользающий запах конского пота.
IV
Он
— Если вы не хотите идти с нами, то хотя бы оставили «товарищей»,— говорили они с явным осуждением. — Мы понимаем, что вы больны, не способны к действию, но что же мешает вам уехать за границу? Мы устроим вам это.
Уговоры становились все более настойчивыми. Жизнь в Москве все менее способствовала успокоению, условия быта осложнялись, отнимали уйму времени. Жить только прошлым Брусилов не умел и не хотел. Вспоминая, он смотрел вперед. Друзья и знакомые покидали его с заупокойными причитаниями. «Быть России пусту», — говорили они, полагая, что их отсутствие обезлюдит страну. «Если не Алексеев... если не Деникин... если не Колчак... если не Врангель...» Они заменяли одну фамилию другой, но в каждой им чудился спаситель на белом коне. Брусилов знал всех этих «спасителей». У них были у каждого какие-то свои качества, но, принимая на себя роль «спасителей отечества», они теряли и эти качества, потому что затевали спор с гигантом. У этого гиганта мало было оружия, не хватало хлеба, но он шел вперед с верой в свою правду...
— Да, да, да! Он один знает, куда идет, к чему стремится, и никого не зовет себе на помощь,— отвечал всем Алексей Алексеевич,— и потом, с первого дня революции я твердо решил не отделяться от солдат и оставаться в распоряжении русской армии, пока она будет существовать...
— Она не существует,— с презрительной улыбочкой отвечали ему.
— Есть народ — есть армия. Теперь, как никогда, она неотделима от народа... Ей только нужна дисциплина, организация... Найдутся люди, которые позаботятся об этом... И они уже позаботились.
— Предложите им свои услуги! — издевались над ним его возмущенные «друзья».
— Я на это не имею права,— спокойно возражал Брусилов,— мне должны верить, чтобы подчиняться... Но как бы там ни было,—-твердо заканчивал эти споры Алексей Алексеевич,— я считаю долгом не бросать своего; народа и жить с ним, чего бы это ни стоило. Чего бы это ни стоило! — повторял он жестко, как в те времена, когда ему приходилось настаивать на выполнении самой жесткой директивы.
— Это далеко не конченый человек,— говорили, уходя от него, собеседники,— и если бы он захотел...
— Э, старый упрямец! — ставил точку наиболее решительный и безнадежно махал рукой. — Уговаривать его«— зря потраченное время, господа.
А Алексей Алексеевич, отходя ко сну, с трудом стаскивая с больной ноги кавказский сапожок, говорил жене со слабой улыбкой:
— Они думают, что я продался... И это бывшие мои друзья... мои подчиненные, которым я доверял!.. Мне это очень больно... но иначе, верь мне, поступить я не могу, хотя бы это стоило жизни...
Надежда Васильевна придвигалась
— Скитаться за границей в роли эмигранта я не могу...
Он выпрямлялся и презрительно, вздернув голову, как говорил с командиром, позабывшим воинскую честь, вскрикивал:
— Не считал, не считаю для себя возможным и достойным.
V
И наконец настал его час. В 1920 году, когда родине угрожала опасность новой интервенции, Брусилов выступил со всей присущей ему прямотой и искренностью в печати. Он обратился с письмом к народу и с воззванием к бывшим офицерам.
«В этот критический исторический момент нашей народной жизни,— писал он,— мы, ваши старые боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взываем к вам с настоятельной просьбой... добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию на фронт или в тыл, куда бы правительство советской рабоче-крестьянской России вас ни назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать я правильно обвинять за то, что мы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку Россию».
Воззвание сыграло свою роль. Значительная часть офицерства пошла регистрироваться в Красную Армию.
Назначенный председателем Особого совещания при главнокомандующем всеми вооруженными силами республики, Брусилов отдал все свои знания делу разгрома врага.
Он был снова на коне.
VI
Игорь Смолич встретился с Алексеем Алексеевичем после долгой разлуки в те дни, когда Брусилов напечатал свое обращение к офицерам старой русской армии. Игорь приехал в Москву из штаба Фрунзе с докладом.
Брусилов встретил своего бывшего любимца адъютанта так, точно между теми далекими месяцами, когда они расстались в штабе фронта, и сегодняшним днем не прошел огненный рубеж. Алексей Алексеевич поднял светлые глаза, они остановились на лице Игоря и тотчас признали его, обняли его окрепшее мускулистое тело, широкие, развернувшиеся плечи, обласкали заросшее рыжеватой бородкой погрубевшее лицо, обожженное огнем и южным солнцем, проникли в тайники его души и нашли все так, как ожидали,— в должном порядке.
Игорь изложил причины своего приезда. Брусилов выслушал его внимательно. И только закончив деловой разговор, поднялся и по старой привычке притянул к себе Игоря левой рукою за плечо, поцеловал в губы.
— Я тебе всегда верил,— сказал он строго. — Здравствуй.— В глазах его затеплился ласковый свет.— А ты перегнал меня?.. Ты с гражданского фронта... этот порог я не сумел осилить... хотя его надо, надо перейти, чтобы заслужить право называться русским.
Он держал в своей мягкой, старческой ладони широкую руку Игоря.