Бруски. Том 1

Панферов Федор Иванович

– Вот он вас трахнет, – тихо заскрипел Егор Степанович и сам удивился своему скрипучему голосу: откуда такой взялся? Прокашлялся и добавил: – Одну петлю надели – мало. В другую полезли… Да на наших полях лошадями – и то выпрягай, а они трахтур. Он же всю землю прокоптит: хлеб керосином будет пахнуть.

Панов Давыдка подскочил вплотную к Чухляву, расставил дугой ноги:

– Сопля ты овечья! Понимал бы чего в этом деле.

Мужики заржали. Чухляв втянул голову в плечи, и рядом с Чижиком он – Егор Степанович –

стоял такой же маленький Чижик.

7

Над «Брусками» зыбилась весенняя ночь. И дремали около трактора Степан Огнев и Панов Давыд. Степан сидел в стороне и, обняв руками острые колени, глухо говорил:

– У меня вроде в кишках нарывает: а вдруг в самом деле не пойдет – просмеют нас тогда… от одного Чухлява с села сбежишь… Вот сурок… живуч, как кошка.

– Пойдет. Непременно пойдет, – уверял Панов, скрывая от Степана страх. Он этот страх таил так же, как когда-то таил от жены, когда она разрешалась первенышем – теперь рослой и шустрой Феней. – Такая лошадка да не пойдет. Ты то подумай – ежели бы он никчемный был, разве бы нам наша власть присоветовала?… А вот когда платить-то за него? Через два года, говоришь? – переводил он разговор на другое.

Так сидели они до зари, вперемежку уверяли друг друга в том, что трактор пойдет, потянет, и под самую зарю не выдержали – склонились у колоды и заснули без сновидений…

…Вверх по оврагу от Волги тихо ползет на животе Шлёнка, из двух темных ямок блестят большие белые глаза. Подполз, сорвал рогожу и часто затыкал долотом в разные места трактора. Потом кинулся прочь. Глиняные камешки выскочили из-под ног, забулькали о дно оврага.

– Чтоб вам, – буркнул Шлёнка и побежал на берег Волги.

Огнев встрепенулся:

– Давыд, спишь?

– А? – Панов потянулся.

– Спишь, говорю, караульщик! Будто кто у нас был?

– Кому тут быть? Брось ты…

– Кому? Найдется, кому быть.

Огнев зашагал в сторону. Сойдя под горку, он увидел на траве след – не разберешь. Посмотрел под овраг, глянул на утреннюю серую Волгу, вернулся назад, пробормотал:

– Кто-то был.

– Кому-у-у?

– След есть, вот-те «кому».

Панов жался от утреннего морозца.

– Николай! – звал он, теребя полог. – Вставай, сокол! Давай до народа пробу, а то привалят скоро.

Николай Пырякин быстро плеснул холодной водой на лицо, обтерся пологом.

– Жесткое полотенце, – засмеялся он, отбрасывая от себя полог. Затем подошел к трактору, повернул ручку – трактор дрогнул и загудел.

– Ты, Николай, в оба гляди. Нонче показ. Кто мы есть – голяки, – проговорил Огнев.

Панов Давыд затоптался около.

– Физиономию свою должны показать, что у нас есть: харя, аль что. Эх, Коля!

– Понимаю! Ты думаешь, я-то не понимаю?

– Вот-вот, – обрадовался Панов, –

это самое.

Трактор дал перебой, стрельнул и замер.

– Вот-те раз! Что такое? Засорилось, должно быть? Огнев задрожал.

– Смотри, как бы у самого не засорилось, – и, повернув голову к Широкому, плюнул: – Тьфу… несутся!

Рев трактора поднял на ноги широковцев. По извилистым тропочкам, через долы и овраги, поднимая пыль и звонко перекликаясь, они бежали на «Бруски».

Впереди всех: Петька Кудеяров, Чижик, Плакущев, Яшка Чухляв.

– Э-э-э-э, ломатели, головы садовы! А ну-те-ка, покажьте, покажьте своего коня, что он есть супротив наших. А? – кричал еще издали Петька Кудеяров.

– Показать? Изрою все начисто, – уверенно произнес Николай Пырякин.

– Ты допрежь изрой, – скособочась, заявил Петька. – А то – «изрою»…

Плакущев из-под густых бровей смотрел на трактор, а руки затискал под мышки. Только борода была у него в движении: ветер трепал ее, пушистую, чуть с проседью, заносил, густую, за широкие плечи. Рядом стоял Никита Гурьянов и сопел так, как будто его только что разбудили и он спросонья еще ничего не понимает, – тер глаза и пялился на трактор. Около же грудились плотной стеной мужики. А из Широкого опешили те, кто проспал.

Толпа росла как из-под земли: через несколько минут люди – в рваных пиджачишках, в полинялых косынках – заполнили «Бруски». Степан видел, как они все, вытягивая шеи, – ребятишки и бабы, перемежаясь с мужиками, – сбивались ближе к трактору, слышал, как они перешептывались, будто перед покойником. Этот шепот полз, как шорох бора в раннее безветренное утро – этот шепот еще больше тревожил Степана, и Степан, стараясь не замечать ни его, ни толпы, опустился на колени и, тоже для отвода глаз, что-то стал ковырять в колесе трактора.

– Не… Не пойдет, – утвердительно заявил Шлёнка, нарушая тишину. – Рази меня бог, не пойдет…

– А ты знаешь? – спросил его Петька Кудеяров. – Знаток ты?

– Знаю… секи мою башку.

– Ты вон штаны-то подбери… штаны сползли, а он о тракторе… – произнес Степан и, наклонясь над Николаем, тихо спросил: – Ну, что, Коля? Эх, хоть сквозь землю провались!

– А я-то что?… Видишь, все меры принимаю.

– Чего медлишь, Колек? – послышался голос Чижика.

И толпа прорвалась:

– Узду, что ль, не накинешь?

– Давай поможем.

– Аль ты сам, Степан, впрягись и пошел.

– По холодку-то пошел да пошел.

– Ого-го. Гляди, граждане, на представление.

– Вот это спектакля!

От мужицкого хохота Степан, как-то весь оседая, опустился рядом с Николаем бормоча:

– Эх, Коля, Коля!..

– Поломка, должно быть… а где, не пойму, – желая успокоить Степана, проговорил Николай и посмотрел в радиатор.