Бугор
Шрифт:
— И на хрен? — не нашелся сказать ничего лучшего Баклан.
— А любимая песня здесь «Увезу тебя я в тундру».
— Ага, нанайские танцы, — усмехнулся Баклан уже вслед уходящим.
Когда он вернулся, его бил колотун. Он пытался преисполниться к самому себе гордости, что даже самого главного послал на хрен. Что сделает? Выгонит? Пускай. Баклану разонравилось тут уже на третий день. И задерживаться он здесь не собирался… Вот только пугало то, с каким видом глядел на него Бугор. Как на пустое место.
— «Увезу тебя я в тундру», — хмыкнул Баклан. — Во мудило…
Приехали за ним ночью. Трое бугаев. Фонари в лицо. Ружье в морду.
— Заточку, — потребовал тот, лысый, который приезжал с Бугром, у которого морда вдавлена.
— Пошел ты… — начал было Баклан.
Тут ему и съездили от души по морде тяжелым прикладом.
А потом кинули в кузов вездехода. Везли долго.
— Знаешь, что значит — увезу тебя я в тундру? — спросил человек с вдавленным лицом.
— Нет, — прошептал избитый Баклан.
— Это значит, что обратно из тундры обычно не привозят… Ты понял?
— П-понял…
— Нет, ты не понял…
Так Баклана никогда не били. Расчетливо. С час где-то. Он терял сознание. Приводили в себя. Потом опять били. И выбивали все человеческое.
— Ну что, петухом, значит, тебя сделать? — спросил широкоплечий, со вдавленным внутрь лицом.
— Дурак был! Простите! — прошептал Баклан.
— Простить? — спросил человек с вдавленным лицом.
— Да ладно, Волох, — кивнул его напарник, — Все-таки из своих, только от хозяина.
— Мозги отшибли там, — сочувствующе кивнул Волох. — Ладно. Живи. Только учти — ты теперь наш раб. Ты нам обязан жизнью. Понял?
— Да.
Работать не за страх, а за совесть его уже не надо было заставлять. Надо ли говорить, что бригадир давал ему работу похуже. Но Баклан был не в претензии. Он в ту ночь понял, что такое, когда твоя жизнь тебе не принадлежит. Что такое, когда тебя превратили в отбивную.
Он понял, каким идиотом был. Ему повезло, что Бугор — а это был начальник партии Сергей Федосович Кандыба — его простил, а не раздавил сразу.
Кандыбу все, начиная от бомжей и кончая инженерами, боялись до трясучки. Он был настоящий хозяин. Делал тут, что хотел. Это была его вотчина. Сюда не лез ни один проверяющий. Тут все было отлично. Это был образцовый коллектив. И тут варились какие-то большие деньги. На чем — вникать никому резона не было. Это было слишком опасно для здоровья.
Два месяца Баклан отпахал в бригаде. Потом приехал Волох.
— Надоело киркой работать? — спросил он.
— Надоело, — кивнул Баклан.
— А будешь. Хотя…
— Что надо?
— Можешь с нами…
— С кем?
— Такая добровольная народная дружина. Порядок поддерживаем. Занятие не вредное. Тройная зарплата.
— Да, — кивнул Баклан.
— Всех не берем…
Ни о какой милиции в тундре не слышали. Один милиционер на три тысячи километров. Поддерживали порядок своими силами. С помощью Волоха и его подручных. Попросту карательного отряда.
У Баклана не раз подкатывал комок в горлу от ужаса, когда он вспоминал, как разговаривал с Волохом. И как дерзил самому Бугру — единственному человеку, которого сам Волох боялся.
В общем. Баклан вступил в «опричнину». А потом была ночь. Был рев мотора, и вездеход трясло на ухабах. «Увезу тебя я в тундру». Только на тот раз из тундры человека не привозили.
— На, — сказал Волох, протягивая нож Баклану.
— Нет! — крикнул он.
— Что, впервой?
— Нет! — крикнул Баклан.
— Ну так…
Баклан зажмурился и вонзил нож в человека… После этого прошло много лет. Судьба у Баклана была дурацкая, как и он сам. Пристраивался к командам. Рэкетировал. Грабил на улицах. Шарил по квартирам. Несколько раз его чуть не пришили за дурной нрав да за бесчестность — была у него склонность подворовывать у своих. Прибился он к Ревазу Большому. Грабили антикваров. И однажды поехали в Москву.
В Москве они поселились в больнице. Красоты города Баклана не интересовали. Интересовали его иномарки и шлюхи, но шлюхи в Москве были слишком дорогие. В общем, в Москве делать ему было нечего.
Нужно было взять квартиру. У Баклана были незаурядные способности вскрывать двери — хоть железные, хоть какие. Золотые руки у него были. Они сделали вылазку, исследовали дверь, и Баклан сказал, что откроет ее за пять минут. Порешили через три дня брать хату.
После этого Баклан завалился в кабак. Надоели ему и кореша, и больница, и медсестричка, которую он хотел затянуть в угол. Она отбивалась, а Реваз дал ему по физиономии, как будто кувалду уронил.
В кабаке звучала из динамиков песня Алены Апиной. Перед Бакланом стоял графин с водкой. Баклан наслаждался жизнью.
Тут к его столику подсели. Даже не посмотрев кто, Баклан кинул презрительно:
— Глаза разуй. Тут занято.
— Баклан. Пьянь, — произнес человек, кивая на графин с водкой.
— Волох? — сдавленно произнес Баклан, и тут же хмель выветрился из его головы.
— Я, родной.
Баклан сглотнул. Прошлое мигом навалилось на него, как поет бард, «медвежьей тушей на плечо». И заиграло в голове «Увезу тебя я в тундру».
— Чем занимаешься? — спросил Волох. И Баклан, выслуживаясь, как когда-то (старые навыки и страхи, оказывается, никуда не исчезают, а только отдаляются на время), выложил все. Несколькими вопросами Волох вытянул и о Ревазе Большом, и о заказе. И кое-что о заказчике.