Бугор

Рясной Илья

— А. Как за это не выпить?

Мы выпили еще граммов по сто коньяку. И мне стало чуть приятнее жить. И место это понравилось еще больше. Нравилось вот так развалиться в мягком кожаном кресле, никуда не бежать, ни о чем не думать.

— Все, отбываю. Работа, — Рамсуев встал, поклонился и вышел из помещения.

В бутылке осталось совсем немного.

— Грех оставлять? — спросил Сергей Федосович.

— Грех, — кивнул я. В принципе, доза для меня смешная. И жить

мне не мешает. Поэтому опрокинули.

— Вы давно в коллекционерах? — осведомился я.

— Лет двадцать пять, — сказал он. — Мне было двадцать лет, когда я купил на толкучке за десять рублей рисунок Кандинского. Я учился на вечернем, работал на ЗИЛе, и повесил его на стене в общаге, чтобы прикрыть дыру в обоях. И только позже понял, что это такое.

— Увлечение на всю жизнь, — сказал я.

— Да. Как наркотик… И опасное. Раньше антикварщиков жали за спекуляцию. Ну а сегодня… Сегодня сами знаете…

— Сегодня убивают.

— Да… Слышали о Тарлаевых? — спросил он.

— Я их знал.

— Я тоже. Профессор Тарлаев. Прекрасный человек. Был, — вздохнул он.

— Вы многих знаете?

— Практически всех коллекционеров, кто занимается живописью и прикладным искусством… Здесь душновато, — он приспустил галстук, — Давайте пройдемся по вернисажу. Посмотрим, какой завалью торгуют.

— Считаете, заваль?

— Наполовину. Есть несколько хороших вещей. Но цены вздуты безбожно…

Я с неохотой поднялся, и мы отправились на экскурсию.

— Здесь не продается ничего, — сказал Сергей Федосович. — Здесь обговариваются условия. Потом вещь продается втихаря — без налогов и сборов. И все довольны… А вообще, обороты падают. До всех кризисов совершенно иной уровень продаж был. Сейчас что-то начинает восстанавливаться… Хотя раньше совершались сделки. Три года назад чеченский бизнесмен — хозяин гостиницы «Рэдисон-Славянская» — в первый же день салона взял две картины: Кандинского — за полторы сотни тысяч долларов и Малевича — за две сотни тысяч.

Он остановился около стенда.

— Вот, хочу показать вам, — он ткнул на очень изящную, разноцветную хрустальную конфетницу. — Прекрасная вещь. И просят недорого, в отличие от всего хлама. Пять тысяч в долларах. Императорский стекольный завод. Вторая такая только в Эрмитаже.

Мы пошли дальше. Сергей Федосович чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он со всеми раскланивался, жал руки.

— Здравствуйте, Анатолий Иванович, — кивнул он директору магазина «Арбатский сувенир».

У Иваныча лицо вытянулось, когда он увидел меня. Мы его лабаз трясли несколько месяцев, нашли две краденые иконы, чуть не закрыли. Так что меня он вряд ли любит. Но боится.

Значит, уважает.

— Вот, пожалуйста, хит сезона, — Сергей Федосович показал на картину, достаточно мутно написанную. — Серов — «Петр Первый в Монплезире». Далеко не лучший образец творчества великого художника. Сколько, Анатолий Иванович?

— Серова меньше чем за сотню и отдавать грешно. Ну, хотя бы за девяносто тысяч. Как? — Он внимательно посмотрел на Сергея Федосовича.

— Успеха, — усмехнулся Сергей Федосович. Мы пошли дальше и остановились перед очередной витриной.

— Вон графины, серебро и хрусталь. За тысячи долларов. Хотел бы посмотреть на идиота, который купит.

— Почему?

— Пятьдесят процентов фальшивки. Сейчас целые мастерские работают, делают серебро Фаберже. У поляков клеймо фаберже есть, они метят им подделки. У нас еще в семидесятые годы тоже умельцы нашли клеймо Фаберже и как на конвейере штамповали.

— «Следствие ведут знатоки» — фильм целый по этой истории снят.

— Во-во. Кстати, организатор этого предприятия — сегодня депутат Государственной думы от ЛДПР. Времена меняются…

— А картины тоже подделывают?

— Еще как. Айвазовского начали подделывать еще при жизни. По миру ходит три тысячи его работ. И еще раза в два больше фальшивок. А художник дорогой. Сам он художник незаурядный, лучше его море никто не изображал. А тут еще всемирная армянская диаспора делает своему брату армянину рекламу. Так что на международных аукционах до трехсот-четырехсот тысяч долларов некоторые его полотна поднимались… А вон Васнецов так себе. Его за семьдесят пытаются продать, но не получится…

Беседа шла неторопливо.

— Вообще жизнь у порядочного коллекционера не сахар. Слишком много крыс, — нахмурился Сергей Федосович. — Вон одна, — он кивнул на стенд. «Московский антикварный мир», около которого откровенно скучал благообразный, с глубокими залысинам коротышка лет сорока — Николай Наумович Горюнин. — Настоящая крыса.

Тут мне с ним трудно не согласиться. Симпатии Горюнин у меня тоже не вызывал.

— За что вы его так? — полюбопытствовал я.

— Эдакий угорь. Везде пролезет. Всем вотрется, в доверие. А после этого начинают происходить с людьми странные вещи.

— То есть?

— Пара раз после этого нелюдям приходили воры или грабители.

— Он, кажется, приятель Марата Гольдштайна? — спросил я. Действительно, Горюнин числился в связях позавчера обворованного Гольдштайна.

— Таких приятелей у Горюнина… Гольдштайна ведь обокрали, да?

— Взломали квартиру, когда тот с семьей был на даче.