Букварь
Шрифт:
и желтых, стрельба по бумажным мишеням в передвижном тире, карусель, освещенная
ночью лампочками, еще раз Селлинджер и Хемингуэй, фиеста, Испания, быки на
улицах. Белое вино. Дешевое белое вино и тушеная рыба. Овощи и уксус. Много
белого вина…
— Дешевого белого вина, — передразнила меня Ира, и снова поцеловала, —
дешевого…
Мы, никого не стесняясь, целовались взасос. Но все были уже достаточно пьяны лишь
для того, чтобы одобрительно что-то выкрикивать.
— Да здравствует любовь! — крикнул кто-то из толпы. — Да здравствует вино!
Мы с Ирой смущенно рассмеялись. Она спрятала лицо у меня в воротнике пальто, -
довольно модное, я перешил его из отцовской дубленки, — и я подумал, что ярмарка это,
прежде всего, любовь.
Ансамбль "Жок" заплясал так бурно, что шум со сцены донесся даже до нас. Казалось,
что воздух из-за дыма и вина, которое выдыхали тридцать тысяч человек, стал таким
густым, что сдвигает с места даже памятники. Только я хотел это сказать Ире, как
увидел, что на самом верху памятника комсомольцам-подпольщикам, -
десятиметровых бронзовых парне и девушке, взявшихся за руки, — сидит человек. Я
глотнул еще вина, зажмурился, открыл глаза, но человек все еще был там. Человек,
судя по тому, что люди у памятника стихли, начал что-то кричать.
— Что…? — пробормотал я, и Ира глянула сначала на меня, а потом на памятник.
Оба мы побелели. На макушке Комсомолки-Подпольщицы, — и я потом не раз жалел,
что она не идеально гладкая, и он не поскользнулся, — стоял Витя. Бывший приятель
моей Ирины. Не помню уже, из-за чего они там перестали встречаться. То ли она его
бросила, то ли он ее, то ли они миром разошлись. Я открыл рот. А человек,
балансирующий на голове памятника, достал из сумки мегафон и начал кричать:
— Ира! Я знаю, что ты
знаю, что ты здесь, и прошу вернуться ко мне, потому что люблю тебя, и жить без тебя
не могу! А если ты не хочешь, что ж, оставайся на месте, но я брошусь вниз, потому
что не могу жить без тебя, ведь я люблю тебя! Ира, я знаю, что ты здесь…
И так — полчаса, не меньше.
Примерно через десять минут все это напоминало сцену из глупой молодежной
мелодрамы. У всех на лицах были довольные улыбки, все жутко хотели "хэппи-энда" и
представляли себя Санта-Клаусами в рождественской телеге с оленями. Разве что не
аплодировали. По-настоящему плохо себя чувствовал только я. И все глядел на Иру.
Губы у нее, как и у меня, тряслись. Она пожала плечами, сказала о необходимости
идти: лишь бы он слез, а потом, мол, черт с ним, конечно. И ушла к памятнику. Народ
одобрительно заревел.
— Да здравствует любовь! — кричали они. — Да здравствует вино! Да здравствует
ярмарка!
Улыбающиеся люди возвращались к своим кувшинам с вином и недоеденным
шашлыкам. Я тоже пошел — наверх, мимо третьего павильона.
На выход.
Говорят, сейчас они живут вполне счастливо. Ждут второго ребенка. Иногда я думаю,
что, случись все это не через полгода после нашей встречи, а через два-три года, Ира
наверняка осталась бы со мной и не пошла спасать этого сумасшедшего придурка,
этого шантажиста, эту тряпку…
В Кишиневе об этом случае еще помнят. Я, как и семья гимнастов, разбившихся в
цирке во время представления в 1976 году, и как пилот "кукурузника", залетевший в
окно любимой девушки в 1963 году, — местная достопримечательность. О моем случае
даже написала местная газета.
Под рубрикой "Ярмарка".