Булат

Кириллов Кирилл Евгеньевич

Дошел до чайханы. Поднялся на открытую террасу, где коротал время мулла за пиалой чая и пахлавой. Близоруко щуря глаза, тот разбирал разные подчерки, коими была исписана книга, шевеля от напряжения губами. Так увлекся, что даже не заметил, как подошел Афанасий, и не оторвался, пока тот не положил ему руку на плечо.

– Ой, это ты? – спросил мулла, глядя на друга затуманенным от мыслей, медленно проясняющимся взором.

– Нет, иблис с медными крыльями на хромом ишаке, – пошутил Афанасий.

– А это… – мулла протянул книгу, – это… – и замолчал, не найдя слов,

а затем, как в омут головой, выпалил: – А ты кто?

– Купец, странник. Так же, как и раньше, – пожал плечами Афанасий.

– Из каких земель, какой веры? Из этих? – он ткнул пальцем в острый профиль Мигеля, удачно срисованный Афанасием еще до того горького предательства.

– Нет, не из этих. Да и так ли это важно?

– Ну… Наверное, не очень. Но я как-то не ожидал, – замялся мулла.

– В том и дело. Неужели то, что я веры не исламской, сотрет все наши дела с тобой? И то, как мы жизнь друг другу спасали, затмит?

– Да нет, конечно, что ты, – мулла взмахнул руками, словно отталкивал от себя кого-то.

– То-то и оно. Слушай, другие у нас с тобой дела есть, понасущнее.

– Какие? Кстати, сходил как? Получилось?

– О том и речь. Договорился я с теми купцами на обмен. И по рукам вроде ударили, только денег они сразу не дали.

– Как так?

– Так. Я ведь им тоже товара не предоставил. Договорились у башни одинокой встретиться в полдень. Идем там осмотримся пока, мало ли… Ты расплатился?

– Да. Не хочешь, кстати? – мулла протянул Афанасию последний кусок пахлавы.

– Нет, спасибо, покормили меня.

– Как знаешь, – пробормотал мулла, засовывая пахлаву в рот. – Пойдем?

Они поднялись, вышли из-под тенистого навеса на яркое солнце и зашагали по улице, глядя поверх крыш.

– Вот же она! – неожиданно вскрикнул мулла, показывая пальцем на приземистое сооружение со скругленными боками и остатками соломенной крыши. – Она же, да?

– Похоже на то.

Они свернули в боковой проход, который вел прямо к подножью башни.

Когда-то она была включена в систему городских укреплений. Но с тех пор город разросся, стена отодвинулась, а башня осталась, одинокая и всеми покинутая. Люди почему-то не стали заселять это место, и даже птицы не гнездились в ее провалившейся крыше. Зато молодые деревца и кустарники вовсю карабкались вверх, цепляясь белыми корнями за трещины в кладке.

У подножья, как и говорил хозяин лавки, была небольшая площадка вытоптанной травы. Наверное, городские нищие или несчастные влюбленные иногда сюда все же захаживали. Но изредка. К площади вели узкие улицы, застроенные домами с глухими, по хорасанскому обычаю, фасадами, постепенно переходящие в какие-то сараи, за заборами которых даже псы не брехали. Да, выбрали место братья, ничего не скажешь. В таком только разбой и творить.

Афанасий прошелся по кругу, разглядывая заборы, стены и верхушку башни. Мулла следовал за ним как привязанный.

– Не нравится мне все это, – сказал Афанасий.

– Что? Место тихое? Так ты ж сам хотел.

– Тогда хотел, теперь не хочу. Лучше бы уж где на базаре встретиться.

– Так давай перенесем.

– Нельзя,

так купцы не поступают, чтоб место переносить, да и толку… Тут встречаться будем. Только не совсем так, как они думают. Ты с зельем спрячешься где-нибудь и выйдешь только тогда, когда они деньги покажут, а я пойму, что татей-насильников [26] поблизости нет.

26

Разбой и грабеж на Руси назывались татьба насилием. Воровство – просто татьба.

– Понятно. Только куда тут спрячешься? Глухие стены кругом.

– Так в башню, – предложил купец.

– Да ты что, она ж заколоченная стоит. Там, наверное, уже и нечисть завелась. Дэвы какие-нибудь.

– Ты ж мулла, вот дэвам перцу и задашь, изгонишь. Иди-ка сюда.

С этими словами Афанасий подошел к стене башни и ухватился за доски, коими был забит вход. Потянул. С треском обвалилась глина, вылетели из нее сдерживающие колышки, и дверь оказалась в руках купца. Он осторожно прислонил ее к стене. Сунул голову в темный проход.

– Вон и лестница сохранилась, повыше можешь забраться, чтоб видать хорошо было. Да лезь уже, вон, и полдень скоро. – Афанасий затолкал муллу внутрь. Поднатужившись, приладил дверь на прежнее место, черпнув из текущей мимо речушки грязи, подмазал сколы, чтоб было незаметно.

– Ох и силен ты, Ходжа, – донесся изнутри многократно усиленный эхом голос муллы. – Или все-таки не Ходжа?

– Тихо сиди, идут, кажись, – рявкнул купец и отошел от башни, делая вид, что только пришел.

Их было трое. Двое братьев, причем кузнец по этому случаю приоделся в богатый халат, длинный ему настолько, что пришлось подворачивать рукава. С ними пришел стройный воин в легкой кольчуге. На голове его был остроконечный шлем из кожи, за поясом – легкая сабля с изукрашенным тонкой чеканкой эфесом. Дорогая сабля, явно дареная.

На лице воина под тонкими усиками играла самодовольная полуулыбка, но глаза смотрели серьезно. Цепко.

Они дошли до середины площадки, остановились. Афанасий подошел на расстояние вытянутой руки. Все замерли, причем воин положил руку на эфес сабли. Не то чтобы угрожающе, скорее по привычке.

– Ну что чужеземец, принес? – наконец нарушил молчание хозяин лавки.

– Принес, – ответил Афанасий. Ему стоило большого труда не кинуть предательский взгляд в сторону башни.

– Так показывай, – аж подпрыгнул от нетерпения брат-кузнец.

– Сначала покажите деньги, – набычился Афанасий, чувствуя подвох.

– Нет, сначала товар, – вступил брат-купец.

– Сначала деньги, – уперся Афанасий.

– Не понимаешь, значит, по-хорошему?

– Как это «по-хорошему»? Мы договорились – товар в обмен на деньги. Так где деньги? – спросил Афанасий, глядя на воина, ласкающего рукой эфес сабли. – И это еще кто такой?

– Это сопровождающий, – сказал хозяин лавки. – Для безопасности. Вон ты здоровый какой, а мы люди, к насилию непривычные. Так где товар?