Булавин
Шрифт:
— Ух, ты! — выдохнул я. — Это что?
— Мапа, — сказал отец и, склонившись, начал тыкать пальцем в черточки и кружочки. — Вот это Дон, Волга, Иловля, Медведица. А вот Днепр, на нем Сечь, а здесь Бахмут, Таганрог, Черкасск, Азов и Кагальник.
— Это как на землю с высоты смотреть?
— Да, как с высоты. Но сейчас не про это, и раз уж у нас речь, про серьезные вещи зашла, то смотри. Ты не знаешь, что делать, дабы волю свою сохранить, и никто этого не знает, но многие про это думают.
— И ты?
— И я.
— Так и что?
— Момента
— Своих казаков поднять можно, это понятно, а кого еще?
Булавин-старший задумался, тяжко вздохнул, что-то для себя решил и, глядя на карту, ответил:
— Крестьян, кто за свободу биться будет. Раскольников, кто веру свою готов отстоять. Стрельцов уцелевших. Джигитов степных, до горячей схватки жадных. Казаков на Сечи, Кубани, Тереке и Яике. А помимо них войска Максима Кумшацкого, который сейчас в царевой армии. Это 26 казачьих полков, больше 15000 сабель. Силу собрать можно, да только использовать ее надо с умом. Понял?
— Да, батька, понял.
— Тогда ступай домой и запомни, пока час не настал, никому ни слова, ни полслова.
— Буду молчать, — я встал с табурета и, повернувшись вполоборота, спросил:
— Бать, а чего насчет моей помощи?
— Послезавтра по гостям поедем, думал это дело до осени отложить, но с тобой поговорил, закипел и решил, что надо уже сейчас что-то предпринимать. Время пока есть, Ульяна к сестре в Белгород поехать желает, беременная она, а мы с тобой по всему Войску Донскому проедемся. Ты теперь со мной будешь. Иди, собирайся.
Покинув приказную избу, я пересек площадь, вошел в наш дом, и подумал о том, что сегодня сделан первый шаг к тому, чтобы попробовать перекроить историю. Хорошо это или плохо, пока не знаю. Однако на чьей стороне я буду в скором восстании против Петра Романова, уже определено.
Небольшая деревня Яблоновка располагалась неподалеку от города Старая Русса. На заботливо засеянных по весне полях вызревала пшеница. Середина лета, самое время для благодатного крестьянского труда, и уборка урожая шла во всю. Жара стояла сильнейшая и, только иногда прилетавший от Ловати свежий ветерок, овевал распаренные красные лица работников.
Все бы ничего, обычный день и привычный труд, но принесла нелегкая из Петербурга в родовое имение местного боярина Федорова, полного мужчину лет двадцати пяти. С десятком холопов проскакал молодой и горячий боярин Семен по сухой и пыльной дороге, извивающейся среди хлебных крестьянских полей, а робкие и смиренные крепостные, заметив его, падали на колени. Порой, хозяин был очень крут, любил жестоко пошутить над своими рабами, и каждый из его крестьян, зная это, никогда не рисковал посмотреть ему прямо в глаза, дабы не привлекать к себе внимание.
От скачки Федоров взбодрился,
— Ну, что, старейшина, убрал хлебушек? — спросил старика молодой боярин, помахивая кожаной плеткой.
— Слава Богу, Семен Андреевич, — старик в пояс поклонился Федорову. — Почти все убрали и скоро на боярские поля перейдем. Работаем дружно и управимся в срок. Не изволь беспокоиться, боярин.
Федоров скривился и, неожиданно для старика, взмахнул плетью и с силой перетянул его по спине. Ветхая и пропотевшая рубаха от удара распалась в клочья. Старейшина пригнулся и попытался закрыться руками. Однако плеть была безжалостна. Взмах. Удар. И плеть просекает дряблую старческую кожу до крови.
— Ты что, тварь! — кричит разгневанный боярин. — Разве не знаешь, что сначала боярские поля убираются, а только потом ваши? Эй, холопы, ко мне!
Сопровождающие боярина слуги всей гурьбой подъехали к нему, и один из них, старший над холопами, Юшман, крупный мужик лет сорока, спросил:
— Что прикажете, господин?
— Всех на наши поля сгонять! — приказал Семен Федоров. — Плетьми гнать, быдло! Кто остановится, топтать конями!
Боярские слуги на сытых конях рванулись по полю и засвистели плетки и закричали люди, которые не понимали своей вины.
— Эй, — окликнул боярин одного из слуг. — Погоди, не бей…
Он подъехал ближе и увидел сидящую на земле миловидную девушку. От удара плетью ее рубаха лопнула, и с высоты седла боярин мог видеть очень даже недурственную девичью грудь.
— Кто такова? — спросил он.
— Светланка, дочь вдовы Игнатовой, — ответила девушка, заметила непорядок в одежде, покраснела и попыталась запахнуться.
Боярин Семен подмигнул холопу и сказал:
— Хватай девку, с собой в усадьбу возьмем. Давно «свежачка» не пробовал.
Слуга, откормленный на хозяйских харчах здоровяк, перегнулся с седла и, схватив девушку за талию, с легкостью приподнял тело, и перекинул его через седло. Светланка закричала, и к ней на помощь бросился молодой крепкий парень. Но куда там. Скакавший мимо крестьянина боярский холоп ударил его плетью по голове и парень, как подкошенный, рухнул наземь.
Довольный развлечением боярин, свистнул и направился в сторону усадьбы. Холопы, развернув лошадей, помчались за ним вслед, предвкушая сегодня вечером хорошее угощение с барского стола. Когда барин пробовал «свежачка», он становился щедр и на всех дворовых разрешал выкатить из подвалов бочку меда или иного хмельного питья. Девке-то что, от нее не убудет, словно курочка отряхнулась и дальше пошла, а на вино хозяин не слишком щедр.
Парня, который пытался заступиться за девушку, звали Митяй Корчага. Он провалялся без памяти остаток дня и всю ночь, а очнулся только утром в избе деревенского старейшины Акима Корчаги.