Бумеранг

Ан Юли

За калиткой послышался лай чёрного пса.

– Эй, дружок, это ты там околачиваешься? – крикнула ему Тамара Геннадьевна.
– Вот тебя мне здесь только не хватало.

Щенок побежал к калитке. Принюхиваясь и царапая дверь, он заскулил, виляя хвостом.

– Что, поиграть захотелось? – Томочка, не долго раздумывая, шагнула к калитке и отворила дверь.

Приблудный пёс только и ждал этого момента. Распахнув пасть в счастливой «улыбке», он вихрем влетел во двор своей благодетельницы. Он был сыт и ему не терпелось порезвиться.

Собаки,

обнюхав друг друга, уже в следующую минуту носились по заснеженному двору.

Калитку со скрипом захлопнуло ветром. Тамара поёжилась и подняла воротник пальто. Она наблюдала за игрой собак и невольно улыбалась.

В этот момент с улицы кто-то постучал.

– Том, ты дома? – послышался голос из-за калитки.

Чёрный пёс в ту же секунду бросился к двери и отчаянно залаял. Щенок, подражая взрослому псу, побежал за ним, потявкивая.

Это и определило судьбу чёрного пса.

– Молодец! Хороший охранник! – на ходу похвалила его Тамара.
– Будешь – Дружком. А пока учи «малую».

Дружок быстро прижился в доме Тамары, а щенок сенбернара превратился в большую рыжую красавицу, Геру! Помимо них у Томы была ещё трёхцветная кошка и глуховатый от старости пекинес. Жили её питомцы дружно, у каждого была своя миска и отведённое место в доме.

Володя, как человек практичный, конечно, из всей этой живности признавал только Герку, а в остальных видел прихлебателей и дармоедов. Зато его Томочка любила и жаловала всех. А в те дни, когда у неё было приподнятое настроение, то она громко отдавала им команды и дурачилась со своими питомцами.

Спрячется, бывало, за дверью и кричит своим псам:

– И-искать!

Собаки, заслышав знакомый призыв, со всех ног неслись на голос хозяйки и рыскали повсюду, пока не находили её. Тамара смеялась от души, теребя собак по загривкам. Дружок обычно в такие минуты вставал на задние лапы и, сощурив свои хитрющие глаза, клал свою морду Томе на грудь.

Она гладила его покорную голову и частенько при этом приговаривала:

– Хороший ты мой, ласковый, но трусливый… Дворняжка, она и есть дворняжка.

Бывали дни, когда у Тамары Геннадьевны, «без особых причин», портилось настроение. Чаще всего – это происходило, когда она мыла полы в доме. И на половой тряпке обычно всегда собиралось много кошачьих и собачьих волос, что сильно раздражало Томочку.

Так же у неё сильно портилось настроение, когда у Володи не было времени, чтобы принести пищу для собак. И тогда, его изнеженной Мусе, приходилось самой ходить на рынок. В те редкие дни она тащила тяжёлые сумки с обрезками и костями, понося в сердцах всю свою живность на чём свет стоит.

А когда она помогала мужу во дворе собирать собачьи экскременты и выносить их вёдрами, то Томочка вообще становилась мрачнее тучи.

Ещё Тома бурно возмущалась, когда в слякоть её любимые псины радостно кидались к ней навстречу, пачкая лапами её дорогое пальто.

Она так же

сердилась и в тех случаях, когда в Дружке просыпались скрытые охотничьи инстинкты, и он начинал гонять по двору её кур.

Но самым сложным испытанием для Томы наступали тогда, когда её любимая кошка приносила потомство. В те дни она обычно сильно нервничала, срываясь на всех и на каждом, и всё от того, что топила в ведре новорождённых котят.

Тамара Геннадьевна оправдывала свои действия тем, что бездомных животных в их городе стало уже непомерно много. Их, беззащитных и голодных, таскали соседские детишки, обращаясь с ними, как с тряпочными игрушками. А зимой они погибали от сильных морозов и голода.

Тогда в России ещё было не принято масштабно стерилизовать домашних животных и число брошенных кошек и собак контролировалось путём отлавливания их на опыты специальными службами. Сам факт подобного акта насилия ужасал Томочку. И поэтому для неё было единственным разумным выходом в сложившейся ситуации - это избавляться от новорождённых котят и щенят её способом.

Так, однажды, когда Олежка был ещё подростком, Тома уличила его в том, что он вынул из ведра с водой полуживых котят.

Тогда, обуреваемая гневом, она выкрикивала слова, не задумываясь о их силе и значимости:

– Ты что наделал, скотина?! – кричала она сыну, - Ты же им страдания продлеваешь, садист несчастный!

– Мамочка, прошу тебя не надо! Они же ещё живые, зачем же ты их туда опять бросаешь?! – в ужасе умолял маленький Олежка, вцепившись ей в руку.

Тамара быстро опустила последнего котёнка в ведро и резко прикрыла крышку. Сын онемел, наблюдая за ней изумлёнными глазами. Он начал пятиться, пока не упёрся в стену.

– Мама… - только и сумел он выдавить из себя.

– Что мама?! Куда их девать в таком количестве, ты об этом подумал?! Бегают плешивые, голодные! А за зиму, если кто и выживает, так у половины из них уши отмёрзшие! Ты понимаешь, что такое отмороженные уши?! – кричала она не своим голосом.
– Что я могу одна против целой системы?! У нас пенсионеры нищенствуют – жрать им не на что! – гневно кричала она от бессилия.
– Посмотри! Вон баба Фрося у нас по мусоркам лазает.

– Да она же не в себе…

– Станешь тут не в себе от такой жизни! Ты бы мать свою пожалел! Я устала всех этих котят, собачат навязывать людям. Пойми же ты, наконец! Их отлавливают на улицах и сдают на опыты. Они там подолгу томятся в тесных клетках, бьются головой от боли, пока не погибнут в страшных мучениях. А многие из них попадают на живодёрню брюхатые… Вот это - трагедия! Но этим малюткам… - она ткнула пальцем в ведро, - им же даже не страшно…», - а у самой из глаз градом катились слёзы.

У Томочки были свои понятия на этот счёт и спорить с ней было бесполезно, особенно в минуты гнева. Потом она долго не находила себе места от терзаемых раздумий. Её логика была непоколебима, а душа сомневалась и мучилась.