Бундори
Шрифт:
Судья Уэда в черной одежде горделиво восседал на возвышении, по бокам размещались писари.
— Доказательств по делу достаточно, — сказал Уэда. — Введите Тюго Гишина.
О приближении капитана возвестили гневные крики. Толпа, наблюдавшая со двора за процессом через зарешеченные окна здания суда, требовала крови убийцы.
Дверь распахнулась, судебные приставы втащили изрыгающего проклятия, упирающегося подсудимого. За время пребывания в тюрьме командир гвардии полностью помешался. Сёгун и члены его свиты зашушукались. Тюго был одет в рваное грязное хлопчатобумажное
— Пусть демоны растерзают всех вас за то, что пытаетесь помешать мне чтить предка, как подобает самураю! — выкрикнул Тюго, отталкивая стражников.
Приставы крепкими пинками заставили его опуститься на циновку, постеленную на сирасу — «белом песке правды», которым был присыпан пол перед судьей, и замолчать. Но даже и тогда злобный животный рык клокотал у сумасшедшего в горле. Хотя Сано и не мог забыть о преступлениях Тюго, ему было жаль гордого воина.
— Тюго Гишин, ты обвиняешься в убийстве четырех человек: Каибары Тодзю, хатамото его превосходительства, ренина Тёдзавы Дзигори, монаха Эндо Адзуманару и эта, — сказал судья Уэда. — Ты также обвиняешься в организации двух нападений на сёсакана Сано Исиро: одно совершено наемным убийцей в Нихонбаси, другое в Фукиагэ. Что ты можешь сказать в свое оправдание?
— Это были не убийства! — раздраженно крикнул Тюго. — Это были военные действия. Акты возмездия. Эндо и Араки убили моего господина Оду Нобунагу, за это они заслужили смерть от моей руки! — Он явно путал прошлое и настоящее. Тюго бросил дикий взгляд на Сано. — Я должен был действовать, пока Каибара, последний член клана Араки, не умер. Затем я решил вырезать клан Эндо. Треклятый сёсакан пытался меня остановить, поэтому я хотел с ним покончить. Я нанял убийцу. Если его кто-то избил в лесу, то я очень рад. Я сейчас добавлю!
Судья Уэда нахмурился:
— Значит, ты отрицаешь только покушение в замке. А остальные преступления?
— Отрицать то, что я сделал? — Смех Тюго напомнил собачий лай. — Зачем? Пусть весь мир узнает, как генерал Фудзивара мстит убийцам своего господина!
По залу прокатился ропот. Сано поразила глубина безумия Тюго, тем не менее он с облегчением подумал: «Признание сократит путь убийцы к правосудию».
— Тишина. — Судья Уэда поднял руку, успокаивая присутствующих. — Значит, Тюго, ты не раскаиваешься в содеянном?
— Раскаиваться? Ха! Самурай не извиняется за подвиги во имя господина.
Зал опять заволновался, судья снова решительно всех успокоил.
— Тогда с сожалением объявляю. Я должен отказать тебе в привилегии совершить сеппуку. Ты будешь публично обезглавлен, твои останки будут выставлены напоказ в назидание другим возможным преступникам.
Сано закрыл глаза, когда приставы поволокли Тюго из зала. Страшная картина бесчестья омрачила радость от успешного завершения расследования. Он с ужасом услышал высокий, возбужденный голос:
— Э-э. Прекрасное зрелище. Хорошая работа, сёсакан! Ваше имя должно попасть в летопись нашей страны. — Лицо Токугавы Цунаёси горело воодушевлением. — Поскольку вы у нас историк, то вам предоставляется
Свита одобрительно закивала.
— Это большая честь, благодарю вас, ваше превосходительство. — Сано принудил голос звучать радостно. Сын был счастлив, что выполнил обещание, данное отцу; следователь гордился раскрытием трудного дела; самурай наслаждался похвалами сёгуна. Но человек чувствовал: из сердца вырвали огромный кусок.
Аои исчезла, и, похоже, навсегда.
Доставив Тюго в тюрьму, сделав заявление для полиции и суда, доложив об успешном завершении расследования сёгуну, Сано кинулся в Момидзияму... и нашел там другую женщину. Новая настоятельница сказала, что Аои покинула храм без всяких объяснений.
Тщетно Сано искал любимую. Никаких зацепок, никаких свидетелей. Лишь сегодня вечером дома, собираясь на прием, он обнаружил на столе записку:
"Милый, извини, я ушла, не попрощавшись. У меня нет выбора. С каждым годом неволя становится все более невыносимой. Когда мы повстречались, я была на грани смерти, душа иссыхала. Ты возродил во мне надежды, счастье, желание жить.
Но канцлер Янагисава приказал мне тебя убить. Я не могу выполнить приказ и потому убегаю к родным. Мы должны скрыться до прихода карателей в деревню. Может быть, разлука сохранит мне и тебе жизнь.
Прошу, не ищи меня и не говори никому о наших отношениях. Янагисава никогда не простит мне предательства, а самовольный побег шпионки, надеюсь, забудет.
Не сердись на меня и не вини себя в том, что является исключительно моим решением. Помни меня, как я тебя.
С вечной любовью.
Аои".
Послание завершал торопливо выполненный рисунок: женщина смотрит на горную гряду. Сано представил, как под личиной монахини, питаясь кореньями и орехами, прося подаяние, Аои бредет на родину, в провинцию Ига. Аои не удалось избавить Сано от чувства вины. Он спас многих людей, предотвратив череду задуманных Тюго убийств, но не уберег возлюбленную. Он завоевал ее сердце и тем помешал ей выполнить долг. Теперь за Аои охотятся. Ниндзя известны талантом к выживанию, но вдруг Аои поймают? Сначала будут пытать, потом казнят. И он бессилен ей помочь. У него даже нет возможности поблагодарить Аои за помощь. Своим успехом — да что там! — жизнью он обязан ей. Мукам любви и совести, терзающим Сано, не было предела.
Сано поднес к губам дорогое послание, чтобы поцеловать, и оторопел. Иероглифы исчезли, убежали от него, как и их автор. Перед Сано был пустой лист бумаги. Впереди лежала пустая жизнь.
За время расследования Сано лишился массы иллюзий. Он понял: замок — это роскошная тюрьма; сёгун, ради которого он жертвовал жизнью и который здесь, во дворце, пьяно развалился на помосте, не более чем кукла в руках у канцлера; бусидо — свод жестоких правил; место в истории — мнимая награда.