Бундори
Шрифт:
Высокий, веселый голос сёгуна прервал размышления Сано:
— Э-э... давайте отпразднуем второе важное событие в жизни сёсакана Сано — его помолвку с дочерью судьи Уэды.
Собрание, за исключением канцлера Янагисавы, который прищурил глаза и поджал губы, восторженно зашумело. Сано напряженно ответил на поклон судьи. Изменившиеся обстоятельства побудили Уэду отдать Сано руку дочери. Сано положительно отнесся к свадебной перспективе. Но он охотно променял бы ее на миг с Аои, на небесную радость исин-дэнсин — нежной, молчаливой связи родственных душ.
Сёгун
— Ну, хватит речей. — Смеясь, хлопнул в ладони. Музыка полилась с веранды. — Давайте веселиться!
Сано принял от слуги сосуд с сакэ. Нужно отдать долг вежливости. Он подошел к канцлеру Янагисаве, опустился на колени, поклонился и, протянув сосуд, сказал:
— Досточтимый канцлер, вы позволите?
По обычаю канцлеру следовало протянуть чашку и поклониться. Янагисава проделал это с присущей элегантностью. Но когда Сано наливал сакэ, вельможная рука дернулась, будто канцлер хотел швырнуть чашку в ненавистное лицо.
— Берегись, сёсакан, — чуть слышно прошептал Янагисава, быстро выпил сакэ, состроил кислую гримасу и поклонился сёгуну. — Прошу меня простить.
Он поспешно покинул праздник.
Сано знал, канцлер никогда не простит ему ни похищения, ни насмешки сёгуна, в которых виноват сам. Но главное — Янагисава никогда не простит ему собственного унижения на лодке. Неприязнь могущественного канцлера вечна. Теперь Янагисава будет вредить ему на каждом шагу. Сано вряд ли выдержит такое, душа надломилась с уходом Аои. Положение любимца сёгуна утратило всякую прелесть. Зачем бороться, когда не видишь смысла в победе?..
А торжество продолжалось. У Сано от постоянной улыбки начало сводить лицевые мышцы, горло заболело от обязательных разговоров и наигранного смеха. Даже выпивка не могла сгладить остроту горя. Впрочем, некоторое удовольствие доставлял Хирата, досин, едва сдерживая восторг, наполнял чашку хозяина. Хоть кому-то Сано принес счастье...
На рассвете, когда сёгун захрапел, Сано отправился восвояси. Дома он оседлал коня и выехал через замковые ворота. Где же Аои? Представив ее рядом, он забыл все запреты, которые разлучили их.
Вдруг влажную тишину летнего утра нарушил крик:
— Сёсакан-сама!
Сано обернулся. По дорожке скакал галопом Хирата. К Сано вернулась способность мыслить разумно. Он не может бросить службу, нельзя усугублять опасность, грозящую Аои. Грусть сдавила тисками боли грудь.
— С вами все хорошо? — спросил Хирата. — Куда вы направляетесь?
Сано пришпорил коня, чтобы оторваться от досина.
— Просто решил проехаться, подышать свежим воздухом. Хочу побыть один.
— Я поеду с вами, — почуял неладное Хирата. Обласканный Сано, утвердившийся в новом статусе, он в заботах о здоровье хозяина посмел ослушаться приказа.
Слишком усталый и разбитый, чтобы спорить, Сано позволил ему ехать за собой. Они двинулись на север, туда, где арест Тюго разорвал цепочку убийств, а буря, сопровождавшая драму, прекратила пожары и беспорядки. Сано увидел, что пострадавшие районы
Сано спешился у маленькой кумирни.
— Подождите здесь, — сказал Хирате.
Пройдя в ворота, он пересек небольшой двор и через другие ворота вышел на кладбище. Вишневые деревья уже вовсю зеленели листвой. На тропинках коричневая россыпь сухих, опавших цветов перемешивалась с гравием. Воздух насыщало благоухание плодородия. Однако Сано беспокоила неизбежность осеннего увядания. Гул храмовых колоколов, пение монахов и цоканье деревянных подошв паломников казались приглушенными, далекими: эхо мира живых в царстве смерти.
Сано опустился на колени перед квадратной, поставленной вертикально плитой с загнутой по краям, как у пагоды, крышей. В полом основании надгробия хранилась урна с пеплом отца. Повсюду виднелись следы частых посещений его и матери: цветы, сосуд с сакэ и чаша с сухими фруктами для того, чтобы подкормить дух отца, молитвы, вырезанные на деревянных дощечках. Но даже здесь Сано не чувствовал присутствия отца. В отчаянии он воскликнул:
— Ото-сан! Я сделал то, о чем вы просили. — Голос задрожал от усилий не зарыдать, но Сано не обратил на это внимания, тут его никто не мог услышать. — Почему для счастья мне мало осознания выполненного долга?
По гравию захрустели шаги. Сано вскочил на ноги.
— Кто вы? Что вам здесь нужно?
Незнакомец посмотрел на Сано с печальной улыбкой.
— Ты не узнаешь меня, Исиро?
И Сано узнал. Голос — по-молодому зычный, а не старчески сиплый; тело — сильное, а не истощенное болезнями; дух — гордый, а не сломленный жизненными невзгодами. Лицо родное каждой черточкой.
— Ото-сан! — Сано склонился в благоговейном поклоне. — Я так часто молил, чтобы вы пришли. Но до сих пор вы никогда не появлялись. Почему?
Теплое крепкое объятие выпрямило Сано. Одинакового роста, они встали глаза в глаза, и Сано увидел настойчивую терпеливость, которую помнил с детства.
— Сын мой, я никогда не покидал тебя. Разве я не говорю с тобой посредством заповедей, которые ты усвоил у меня? Разве я не живу в твоих мыслях? Разве в тебе не течет моя кровь?
Они пошли между могилами. Сано рассказал отцу об успешном расследовании, о потере, опустошившей душу.
— Ото-сан, что мне делать?
— Твои трудности — это то, что неизбежно встречается на пути у каждого самурая, Исиро. Преодоление их — способ понять, что правильно, а что нет, что есть добро, а что — зло.
— А как самураю отличить добро от зла? — неуверенно спросил Сано у отца, который казался ровесником.
Укоризненный взгляд ответил Сано, что он упустил суть, как часто бывало в детстве во время уроков.
— Тебе следовало спросить, как самурай заставляет себя идти по пути добра, а не зла. Сначала самурай действует правильно из-за чувства стыда. Потом хорошие поступки входят у него в привычку. Поступая по совести и чести, самурай находит удовлетворение в сознании, что исполняет свое предназначение, что усвоил самую трудную часть бусидо.