Буран
Шрифт:
Якунька с Миколашкой радешеньки, что наткнулись на демидовскую заставу. Сидят теперь они с другими беглыми вокруг избы на острове, плетут короба для угля и лапти. От царских ярыжек и прибыльщиков-фискалов ограждены надежной охраной. Сыты. Одна забота, чтоб бороды скорей росли, на работу стать охота.
У иных слаботельных так и прет волос, так и лезет. Ходят такие, ухмыляются, островному доглядчику каждое утро показываются.
— Ипат Лукич, однако, моя борода доспела.
— Не докучай! Сам вижу.
— Проедаться здесь, Ипат
— Обрастешь, как потребно, — сам догляжу. Особого господского интересу держать тут вас на откормке нету. Плети свой урок!
Неохота расставаться Миколашке и Якуньке. Вместе бежали — вместе бы и к работе стать, а борода у Миколашки с лопату разрослась — того гляди, доглядчик выкрикнет.
— А ты свою изгадывай на солнышко. Оно волос тянет, — советовал друг Якуньке.
Жили. Бородатели, волосатели. Гадали — на какую работу поставят, сколько платы дадут. Ничего никто толком не знал.
— За семью горами, как за семью замками живем тут, — нараспев говорил беглый солдат Омелька. — Не дознаются ни твоего имени, ни откуда ты взялся. Кормют, поют...
— Благодать! — отзывались голоса на Омелькину речь. — Вот только бы на работу огненную не изгадать. Сказывают, тяжко, кожа лупится.
— На уголь бы поставили.
— Лупится! А где кожа у мужика не лупится!? — несмело заметил Якунька.
— Здеся ежели и к огню приставят, так и то рассудить надо: за волю свою человек бежал сюда.
— Бабу бы вот только с земли своей выкликать.
— Да, сказывают, баб-то здесь недохват.
Сидят на пеньках, на обрубках, разговаривают. Мелькают в руках шилья, дрань лыковая золотится. Новых лаптей — гора. Коробов наплетено свыше урока.
По березовой слани въехали на остров трое. Впереди заводский приказчик Афанасий Егорыч в палевом кафтане, грузный и суровый. Из-под полей серой, кожей отороченной шляпы пронзительно окинул взглядом людишек на поляне. Позади приказчика — стражники с пистолями за поясом и с плетьми в руках.
Доглядчик Ипат Лукич подбежал к стремени Афанасия Егорыча и, низко поклонившись, хотел принять повод коня, подставив плечо, — опереться приказчику, как слезать будет.
— Некогда прохлаждаться на твоей дармоедской земле, — отдернул приказчик повод от рук доглядчика. — На новый рудник работников надо.
— И то хотел к ночи восьмерых к заводу выставить.
— Которых?
Беглые земно кланялись, расступаясь перед ехавшим приказчиком. Доглядчик выдергивал из толпы доспевавших бородачей. Выдернул и Миколашку. Отобранных людей отвели за избу. Оставшихся беглых оттеснили в глубь острова.
Не слезая с лошади, приказчик обратился к бородачам:
— Слушайте да запоминайте на всю жизнь. Государь наш, Акинфий Никитыч, повелел мне привесть вас к крестному целованию и упредить — держать язык за зубами.
Иные бородачи истово перекрестились, иные осклабились:
— Кто вы и откуда, двуперстно или щепотью лбы свои крестите, дознаваться этого мы не станем, но крепко надо языку вашему за костяным частоколом сидеть. Ни промеж себя, ни на людях приказной царской службы, али перед татищевскими холопами себя беглыми людишками не оказывать. Кто упреждение сие переступит и в том дознан будет — не жить ему! Целуйте крест и к сей бумаге руку прикладывайте.
Ухмылки благодушные исчезли с бородатых лиц. Дело опять же кабалой обертывалось. Неприязненно тыкались губами в медное распятие в руках доглядчика и ставили свинцовыми карандашами кресты в кабальной книге.
«Быть по сей записи за хозяином своим Акинфием Никитичем во рабочих крепко, жить, где мой господин укажет, и от того участку никуда не сойти, жить на заводе вечно и никуда не сбегать»...
Набросали два короба лаптей, подняли на плечи и по сланям, через болото, пошли к заводу.
Якунька, зажав в кулак тугорослую бороденку, долго смотрел с завистью вслед Миколашке и его товарищам.
Донос за доносом привозили в Петербург гонцы от капитана Татищева — командира уральских горных заводов. Татищев писал в своем последнем доносе:
«Другие горнозаводчики никто принять беглых не смеют, а ему, Демидову, откуда такая вольность дана? Не знаю. Если крестьяне к Демидову сошли, то выдачи оттуда уже не бывает. А Демидовы похваляются — хотя-де сам Татищев к нам в работу придет — мы-де и его примем и деньги за работу давать будем...»
Сколь ни сильны были заступники Демидова в столице, а назначена была на его уральские заводы ревизия. И самого Акинфия, пока розыск учинен не будет, вызвали в Петербург.
Большой бедой грозил ему царский розыск.
Мог потерять Акинфий всю свою горную вотчину, все богатства, нажитые не только им, а и отцом на Урале.
Освирепев, метался он зверем в своем невьянском дворце. Все бежали с глаз его. Много стонов услышали под землей своды великой Невьянской башни, где пытками дознавался Акинфий от своих холопов и рабов, кто выдал его капитанишке, кто беглым и беспаспортным себя оказал перед татищевскими фискалами?
Бледнел Акинфий, когда ему чудилось, как после розыску будут перед самой государыней сдирать с него шитый золотом французский кафтан и вельможный белый парик, как заставят одеть снова драный кожаный фартук и прикуют на цепь к наковальне в самой плохой кузне на Туле.
Перед отъездом в Петербург вызвал приказчика Акинфий и приказал ему:
— Огнем и железом дознаться ото всех беглых, чьи они и откуда. В посады и к помещикам, чьи беглые окажутся, заслать верных... Смотри, хитрая собака, верных, чтобы опять... — стучал гневно по столу жилистым кулаком. — Откупить у помещиков всех беглых, хотя бы у нас их и не было. Понял? На запас! Да чтоб об алтыне рядились!