Буран
Шрифт:
Комендант станции с двумя спутниками торопливо, почти бегом, обходил составы, проверяя, не остались ли вагоны с грузом. Иногда полоска света от его фонаря падала на проходивших бойцов, и тогда можно было видеть угрюмые, упорно-сосредоточенные лица.
Скоро снялся и медленно поплыл к зеленому огоньку семафора состав порожняка. Следом за ним, волоча непомерно длинную тесьму вагонов, пошел другой. К двенадцати часам покинул станцию последний состав, линии путей оголились, и только напротив станции чернело длинное тело бронированного «Красноярца». Паровоз густо
По обе стороны поезда незримо ходили в сумерках часовые, и казалось, что «Красноярец» безлюден, потерял силу движения и в бессильной чугунной ярости грозит кому-то остывшими стволами из мертвых бойниц.
В час ночи «Красноярец» тяжело вздохнул, выпихнул клубы дыма и искр, дрогнул и подался в сторону ушедших эшелонов, но вдруг неожиданно дернулся назад, и из-под щита, прикрывавшего вход на паровоз, на перрон станции выпал человек.
Поезд скоро сгинул в темноте, а человек медленно поднялся на руках и, обессиленный этим напряжением, снова упал, зло ругаясь: «Тайгачи проклятые...»
Отряд Красильникова отошел в Засушливый лог на час позже срока. Вызванный в штаб Красильников объяснил опоздание тем, что ему пришлось уговаривать свой отряд отбросить безумную затею Шулятикова. О своем решении он послал известить Шулятикова, но посланный не вернулся, и он, Красильников, не знает, где «Красноярец» и отряд Дубача.
Со стороны Красной Речки, вспыхнула канонада и вскоре смолкла. На взмыленных конях прискакали щелкунцы. Подобранный на станции и привезенный ими Хребтов сообщил, что «Красноярец» ушел в сторону японцев, а его, когда он попытался пустить поезд в сторону своих, чем-то оглушили и выбросили на полотно дороги.
Отряд Щелкунца был обезоружен и отправлен в тыл. Красильникова арестовали и оставили при штабе.
В пять часов утра за рекой загромыхала японская батарея.
Выждав до шести, командование приказало взорвать обе фермы железнодорожного моста. Вместе с фермами была взорвана и надежда на возвращение «Красноярца».
На второй день с берега был доставлен в штаб совершенно голый человек, переплывший ночью реку и вышедший на сторожевой пост. Он назвал себя Семеном Никулиным, партизаном из отряда Дубача. Штабной писарь дал ему пару белья. Партизан натянул на густоволосатые ноги несоразмерно узкие бязевые подштанники, влез черной вихрастой головой и широкими плечами в не менее узкую рубаху и, виновато взглянув на писаря, попросил хлеба.
Несколько человек с любопытством наблюдали, как он рвал хлеб, глотая его непрожеванным. По мере уменьшения буханки, глаза партизана наполнялись светом и благодарностью.
Пришел адъютант и приказал отвести Никулина в вагон начальника штаба.
— Так дубачевец, значит, будешь? — строго спросил начштаба. — А как Дубача зовут и каков он на физиономию будет?
— Физиономией, аль рожей, наш начальник на пенек обомшелый смахивает, до того зарос и до того щадривый. А звать его Константином. Да ты что, товарищ, — спохватился Никулин, — не веришь, что я партизан? А это
— Одинова только и ударил, гад, а смотри сколь знатко, — успокоенно добавил он, опуская рубаху. — Вот тебе и весь мой документ партизанский.
— А где Дубач с отрядом?
— Конец Дубачу... — голос партизана прозвучал глухо, как далекий взрыв.
— Как это конец?
— Искрошили нас. Я еле спасся — на лесину залез, а то бы и меня...
— А где «Красноярец»? Что с шулятиковцами?
— Если не пришли, так тоже искрошены.
Положение с отрядом Дубача, «Красноярцем» и его командой для начальника штаба стало ясным. Лебедев позвонил в политотдел и сообщил, что надежды на возвращение Шулятикова, Корзухина и Дубача нет.
Как будто невиданных размеров танк проложил себе дорогу сквозь Заячий бор. Широкая полоса бурелома, или, как ее звали охотники, «Лешачья тропа», чадила гнилостью и нездоровой теплотой. Зимой и летом здесь стоял неугомонный стук дятлов и гомон мелкой пичуги, а над тропой кружили в небе десятки стремительных ястребов.
Васька Шулятиков, примостившись на корне вывороченной сосны, следил, как один из них, все суживая кольцо своего полета, вдруг неожиданно ринулся в бурелом. Закружились перья в воздухе. Одно перышко колыхалось перед глазами Шулятикова. Он протянул руку, но ветерок схватил с ладони и унес его.
— Вася, — прервал раздумье Шулятикова шепот из ямы.
Он взглянул вниз. Огромный выворотень, на котором сидел Васька, крепко держался за землю могучими корнями, зажав в крючковатых пальцах горсти глины.
Скрываясь от преследования японцев, Шулятиков и его товарищи нашли в этой земляной яме на Лешачьей тропе надежный приют.
Корзухин и Степка Решето, обессиленные более других тревогами и смертельной опасностью пережитых ночей, свернувшись в клубок на дне ямы, крепко спали.
Кляпа и Костюков о чем-то шептались. Шулятиков, спустившись в яму на зов Никши, присел на корточки и стал заправлять сухой мох в мятый лист бумаги.
— К своим идти не годится, — убежденно шептал Кляпа Костюкову. — Худо нам будет...
— Так что же ты от японцев бежишь? Иди к ним, — глядя мимо Кляпы, зло ответил Костюков.
— К японцам? Нет... жить хочется.
— Вася, — обернулся Никша к Шулятикову, махавшему шапкой, чтобы рассеять дым от завертки. — А ты как думаешь?..
Разморенный солнцем, Степка Решето заливисто храпел. Васька пнул его в бок ногой. От толчка Степка проснулся, выхватил из-за пояса наган и очумело водил глазами.
— Чего форсунку пустил? Тут тебе не барак, — сказал ему Васька.
Проснулся Корзухин и с тревогой во взгляде прислушался к шорохам тропы.
— Идут?
— Не-ет. Решето храп пустил.
— Военком, — припал к уху Корзухина Кляпа, — куда ночью пойдем?
За три дня скитаний по трущобам он проникся к военкому смешанным чувством уважения и страха. Военком видит дальше его, Кляпы и Шулятикова.