Бурелом
Шрифт:
— Неправда! — Василий, решительно расталкивая слушателей, подошел к трибуне — обычной доске, положенной на две табуретки. — Неправда! — повторил он с силой и встал рядом с офицером, одетым в форму горца. Его большие с оттенком голубизны глаза надменно посмотрели на Обласова.
— Унтер-офицер, прошу не мешать и вернуться в свою часть, — сухо сказал он Обласову.
Но Василий продолжал:
— Братцы горцы! Я — из далекого Зауралья, вы — с Кавказа, Всех нас объединяет, как родная мать, партия
— Я вам запрещаю говорить! — рука офицера легла на рукоятку кинжала.
— А я вам запрещаю обманывать народ и хвататься за кинжал, — заметив движение офицера, резко сказал Василий и добавил: — Теперь не царское время.
— Поручик Крапивницкий, вас вызывают в штаб полка, — крикнул какой-то офицер, подъехавший к трибуне. — Могу порадовать, — произнес он уже с сарказмом, — к нам прибыли члены мусульманской делегации. Я иду предупредить о возможных эксцессах, командиров Кабардинского к Дагестанского полков. Адью! — Офицер козырнул и тронул Коня.
— Переводить слова этого большевика я запрещаю, — соскакивая с трибуны, сказал своему переводчику Крапивницкий.
— По коням! — скомандовал он уже на татарском языке. Весть о прибытии членов мусульманской делегации дошла до всадников, и они продолжали стоять возле своих лошадей. Лицо Крапивницкого побагровело от гнева. — По коням! — повторил он резко команду.
Но никто не двинулся с места. Крапивницкий, чувствуя, глухое сопротивление солдат, поспешно зашагал к штабу.
После ухода Крапивницкого среди татарских всадников началось движение, они плотным кольцом окружили трибуну, с которой Обласов с помощью добровольного переводчика продолжал говорить:
— Нам нужно повернуть свое оружие против Корнилова, а не идти с ним. То, что говорил офицер, сплошной обман. Советская власть уважает обычаи горцев. Надо нам совместно со всеми народами России отстаивать власть Советов.
Подъехавший ближе к трибуне молодой горец начал внимательно прислушиваться к словам Обласова. Затем приподнялся на стременах и взмахнул папахой:
— Локанта! Молодцы! — и пожал руку рядом стоявшего татарина. — Теперь едем в Осетинский полк, поднимем братьев! — Выхватив клинок из ножен, он во весь карьер помчался по площади. До слуха Обласова донесся его призывный голос:
— Фа-дэс! Фа-дэс! Тревога! Тревога!
Митинги прошли и в других национальных частях «дикой дивизии». Посланники Кирова с помощью большевиков-агитаторов с честью выполнили свою миссию. «Дикая дивизия» как боевая единица корниловцев перестала существовать.
...В первых числах сентября семнадцатого года, когда корниловская авантюра подходила к своему бесславному концу, Василию Обласову удалось установить
...Подхваченный людской лавиной с винтовкой наперевес он ворвался в Зимний дворец. В этот день для него, как и для всей страны, настала новая жизнь, полная тревог и опасностей.
До марта он нес со своими солдатами охрану Эрмитажа и затем был откомандирован с группой продработников, едущих в Сибирь, в свое родное Зауралье.
В конце марта солнце начало пригревать сильнее и кое-где на буграх уже чернела земля. В лесу, что окружал кордон, все еще лежали, казалось, не тронутые теплынью снега. Но за дальней глухоманью в слабом утреннем тумане уже любовно чуфыркали глухари.
На завалинке дома лесника, прислонившись к нагретой солнцем стене, дремали козы. Во дворе в лужах плескались утки и важно расхаживал петух, разрывая навоз, звал своих подруг.
В один из таких дней Глаша вышла на крыльцо, спустилась со ступенек и, неторопливо рассыпая зерно, стала кормить кур. За воротами залаяла собака. «Кто-то едет». Глаша неторопливо поставила лукошко и, открыв калитку, посмотрела в сторону косотурской дороги. Показался всадник. Ехал, видимо, издалека, его уставшая лошадь с трудом вытаскивала ноги из рыхлого снега, медленно приближаясь к домику лесника. И чем ближе всадник подъезжал, тем сильнее билось сердце Глаши. «Господи, неужели Вася?!»
Женщина побежала ему навстречу.
Путник слез с коня и без слов обнял Глашу. Когда первый порыв радости прошел, Василий спросил:
— Не ждала?
— Ну как не ждала. Ведь целых три года прошло с тех пор, как расстались, — уткнув счастливое лицо в грудь Василия, сказала Глаша. — Пошли в дом.
Феоктиса и лесник были душевно рады приезду Обласова, но вместе с тем у них мелькнула тревожная мысль: увезет теперь Глашу, как будем жить? Старики любили ее как дочь. Но опасение рассеялось, когда за столом Обласов заявил:
— Погощу денька два и опять в поход. Пускай Глаша поживет еще у вас с месяц. Потом увезу ее в город. Сейчас такая пора, что день и ночь приходится проводить в седле. Время тревожное. Надо хлеб у кулаков взять, отправить на станцию, а это не так-то просто. — Помолчав, Василий добавил: — Того и гляди получишь пулю из-за угла. Хуже, чем на фронте. Там хоть знаешь, где враг, а тут он порой такой ласковый, бьет себя в грудь, клянется, что любит советскую власть, а нож или ружье держит наготове. Да и в городе разной дряни осталось немало.