Бурелом
Шрифт:
— Бесовское наваждение! — Схватила граммофон и махнула его за дверь. Там еще успело прогреметь: «Я враг небес...» — Затем что-то звякнуло.
Старики, толкая друг друга, торопливо выбрались из горницы.
— В доме враг небес! Враг небес! — истерично выкрикнула Митродора и упала на пол.
Струхнул и сам хозяин.
— Лешак меня хватил его купить. Ишь чо наделал. И как это мне подсунули «врага небес», просто диво. Когда покупал, приказчик играл на граммофоне какую-то городскую музыку. Привез домой, а в граммофоне нечистый дух оказался. Надо, пожалуй, святой водой окропить, поди, все еще там сидит. — Лукьян с опаской поднял отлетевшую при падении
И вот теперь на предложение Лукьян а спрятать золото в граммофонном ящике Митродора замахала руками:
— Боюсь я, Лукьян Федотович. Когда исшо выбрасывала в сенки, он возопил: «Я враг небес». Поди, сам чуял?
Лукьян сплюнул; с бабой говорить, что в стену горох лепить.
— Тебе говорят, дура ты стоеросовая, что эта городская машинка сама поет. Принеси лучше деньги, — распорядился он.
Золото было спрятано в граммофонный ящик. К вечеру приехала встревоженная Феврония.
— Красные идут. Что будем делать?
— Сам не знаю, — хмуро ответил Лукьян. — Похоже, отторговались мы с тобой. Быков угнали. То и гляди за домашностью явятся.
Феврония поняла, что дельного совета от отца не получить, и, посмотрев бесцельно в окно, сказала:
— А если уехать?
— Куда?
— На первых порах в Омск, а там видно будет.
— Да как это так? — развел руками Лукьян. — Бросить все, что нажито и ехать за тридевять земель. Да ежели я каждую копеечку сколачивал, ночи недосыпал, а таперича, выходит, отдай все бесплатно товаришшам? — произнес он зло. — Не отдам — и все.
— Тебя спрашивать не будут, — не отводя глаз от окна, ответила бесстрастно Феврония. — Возьмут и так.
— Да ты што, как вещая птица гамаюн, заладила одно: возьмут, возьмут! — сердито заговорил Лукьян. — Да я все машины сожгу, скот прирежу, — пристукнул он кулаком по столу.
— Посадят в тюрьму, — продолжала тем же тоном дочь.
— Феврония! Ты меня не заводи. Не ровен час, хлестну чем-нибудь. Ндрав мой знаешь.
— Знаю. — Феврония устало махнула рукой и повернулась от окна к отцу, — Я приехала к тебе за советом, а от тебя, как от дряблой репёны, никакого толку. Так, хорохоришься только. А я вот решила все отдать красным, — заговорила она решительно. — Остаться в одной становине [13] . Но уж дождусь своего часа — тогда им не поздоровится. Я их, милых, распотешу. — Глаза прищурились, как у злобной рыси, крылья носа затрепетали, вся она была воплощением ненависти. Лукьян с нескрываемым восхищением посмотрел на дочь.
13
Становина — нижняя женская рубашка.
— Что надумала? — после короткой паузы спросил он.
— Заберу все ценное, уеду в Челябинск. Там меня никто не знает. А если кто и знает, не выдаст.
— А может, и мне податься с тобой? Наймусь к новой власти базарную площадь подметать или караулить что-либо. А может, двери открывать перед новыми восподами в лесторане?
— Борода у тебя коротка, — усмехнулась дочь.
— Говорила ведь: не стриги бороду, так нет, не послушался, — вмешалась в разговор Митродора.
— Не керкай, не твоего ума дело! — прикрикнул Лукьян на жену.
—
Феврония уехала. Закрывая за ней ворота, Лукьян оглядел улицу. Со стороны чистовцев на Камышное, где стоял дом Сычева, двигалось небольшое облачко пыли, вскоре Лукьян увидел скачущих во весь опор на конях всадников с красными звездами на фуражках. «Начинается», — Лукьян почувствовал, как засосало под ложечкой, и плотнее закрыл ворота.
В сумерках пришел Каретин — управский секретарь.
— Что будем делать, Лукьян Федотович? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Сижу, значит, седни в комитете, работаю, как всегда. Гляжу, входит красный командир, молодой такой, бравый на вид. С ним еще несколько человек. Спрашивает: «Кто тут у вас верховодит?» Отвечаю: «Власть у нас народная, не единоличная, а я, значит, секретарь». — «Вот что, — говорит он мне, — ты голову мне не морочь, народная власть, ишь пузо как отростил, — и черенком нагайки ткнул мне в живот. Остальные в хохот. — Ты что, из беднейшего класса?» — «Живу, мол, помаленьку». — «Ладно, твоих коров считать мы сейчас не будем, а вот овса нашим коням достань. Покормить надо, без овса беляков не скоро догонишь. Драпают крепко». — «Что ж, можно, товарищи хорошие». Достал у мужиков овса, они покормили коней и уехали. А как же нам быть? Теперь вроде как не у власти?
— Поставят своих, а нас с тобой вот так, — Лукьян раскрыл широченную ладонь и дунул на нее. — Вроде как экс... экс... экс... пло-таторов, — с трудом произнес он незнакомое слово и, выдержав короткую паузу, продолжал: — Значит, кто был ничем, тот станет всем, вроде Андриана Обласова.
— Диво, — покачал головой Каретин. — Стало быть, справных мужиков по шапке из комитета.
— Отгарцевали, — как бы подтверждая слова собеседника, сказал убедительно Лукьян. — Таперича притихнуть до поры до времени надо. Недаром говорится: тихая вода берега подмывает.
Выпроводив гостя, Лукьян вместе с Митродорой, взяв порожние мешки, зашли в саманницу, насыпали пшеницы и, как только заиграли Кичиги [14] , Лукьян отвез хлеб в Грачиный колок и закопал в землю.
ГЛАВА 31
Лето 1919 года было жарким. По ночам играли сполохи, переливаясь и дрожа разноцветными огнями. Порой они внезапно охватывали полнеба и, меняя краски, переходили на слабое мерцание. Часто грозы с мощными раскатами грома пугали обывателей, и, прячась по углам, торопливо крестясь, они беззвучно творили молитву.
14
Кичиги — созвездие Большой Медведицы с Полярной Звездой.
Через Павловск шли и ехали воинские части колчаковцев, стремясь закрепиться на берегах Тобола.
Зима и начало лета девятнадцатого года для Гали Крапивницкой прошли неспокойно. Городская больница, где она по-прежнему работала медсестрой, была до отказа забита ранеными в последних боях колчаковцами. От них Галя узнавала о событиях на фронтах. Иногда заходила к Кириллу Панкратьевичу Красикову, который, скрываясь от белых, жил в доме горшечника на одной из окраин. За последний год Красиков заметно состарился, голову посеребрила седина, но он все еще был полон энергии и жизнерадостности. Как-то на замечание Гали о годах заметил полушутя: