Бурелом
Шрифт:
ГЛАВА 29
Тринадцатого июля 1919 года после взятия Златоуста Красная Армия, ломая сопротивление колчаковцев, приближалась к Челябинску. Город был объявлен на военном положении. По улицам сновали усиленные патрули и конные разъезды. К станции тянулись подводы с первыми беженцами.
В недобрый час прибыл в Челябинск Лукьян Сычев. Оставив гурт в Сосновке, он зашел в интендантство. Там царил полный хаос, всюду стояли наспех сколоченные ящики, на полу валялись обрывки бумаг и старых
— Здравия желаем, ваше превосходительство, — бодро поздоровался Сычев и, сорвав с головы картуз, приблизился к столу.
— А? Что? — как бы спросонья спросил генерал и уставил бесцветные глазки на Лукьяна.
— Быков пригнал, ваше превосходительство, деньжат бы получить.
— Гоните скот в Петропавловск. Там примем, — проскрипел старичок и поднес платок к сизоватому носу, собираясь чихнуть: — Э-э-э, — заэкал он и, набрав в легкие воздуха, издал какой-то противный звук.
— Во здравие чишете, — поклонился Лукьян. — Да как же насчет деньжат?
— Я вам, милейший, объяснил: скот нужно гнать в город Петропавловск.
— Несподручно, ваше превосходительство, далеко. Прогон большой, быки вес потеряют.
— Господи, неужели вы не понимаете, что нам сейчас не до быков? Да-с, — поднимаясь с кресла, интендант стукнул кулачком по столу, — не до бы-ков! — произнес он раздельно.
— А как же насчет деньжат? У меня бумага есть. Платить вам придется неустоечку.
— Вон, вон! — топая ногами, выкрикнул фальцетом старичок и в изнеможении опустился в кресло.
— Как же насчет неустойки?
Старичок дотянулся до колокольчика, стоявшего на столе, и позвонил. Вошел рослый интендант.
— Разберитесь с этим господином, — сказал генерал устало и, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла.
— Пошли, — кивнув головой Лукьяну, промолвил чиновник и вышел вместе с Лукьяном из кабинета.
— Что тебе нужно?
— Насчет деньжат за скот. Полагается в случае отказа в приеме неустойка.
— Хорошо. Иди за мной. — Чиновник подошел к входной двери, распахнул ее настежь. — Спускайтесь по лестнице осторожно.
Не подозревавший подвоха Лукьян стал лицом к дверям. Чиновник дал ему пинка и спокойно закрыл дверь.
«Вот черт, ловко поддал, — поднимаясь на ноги и почесывая ниже спины, подумал Лукьян. — Выходит, по-ихнему, это самый правильный расчет? Лешак с ними, продам быков на мясо татарам», — успокоил он себя и вышел на улицу. Шагая по Уфимской, неожиданно встретил Павла Матвеевича Высоцкого,ехавшего вместе с дочерью, по всем признакам, на вокзал.
— А-а, приятная встреча, — поправляя на возу сползший чемодан, заговорил Высоцкий. — Вот отправляюсь с дочкой, так сказать, в турне по Сибири, а когда вернусь, одному
— Далеко бог понес? — удивленно спросил Лукьян. Павел Матвеевич развел руками:
— Пока до Омска, а там на волю провидения. А вы не собираетесь уезжать?
— Куда я поеду? Мне надо сначала быков продать. Чиновники-то отказываются их принимать.
— Желаю успеха. — Кивнув Лукьяну, он тронул возчика за плечо: — Езжай.
К вечеру Сычев добрался до Сосновки, недалеко от которой паслись его быки и, поговорив с гуртоправами, начал укладываться спать у костра.
Перед утром до слуха Лукьяна и погонщиков донесся слабый звук орудийного выстрела. Приподняв голову, Сычев стал прислушиваться. Быки мирно дремали, пережевывая жвачку.
Начинался рассвет. На востоке показалась пурпурная полоска, постепенно расширяясь, она охватила полнеба. Затем стала постепенно блекнуть, и яркий сноп лучей брызнул в голубую даль неба. И, как бы приветствуя солнце, недалеко от Лукьяна цвикнула синичка. Посмотрела черными бисеринками глаз и, раскачивая хвостиком, торопливо поскакала прочь. Костер уже потух, и один из погонщиков, подбросив хвороста, повесил чайник.
Гул артиллерийской канонады нарастал. Лукьян беспокойно повертел головой по сторонам. Быки лежали спокойно. Погонщики сидели молча и, казалось, целиком были заняты разгоравшимся костром. «Молчат. Поди, рады, что красные наступают».
— Съезжу, однако, в город, узнаю, далеко нет идет пальба. Да и с быками заканчивать надо.
Лукьян напился чаю, оседлал коня, поговорив с гуртоправами насчет пастьбы, уехал.
— Сам видишь, чо диется, — говорил Лукьяну пожилой мясник. — Не токмо за бычьи животы, за свои боимся. Гони их от греха подальше домой. Больше будет пользы.
— Пожалуй, оно так. Придется вертаться.
Сычев с трудом выбрался из города и, оказавшись на окраине, стал поторапливать коня. Подъехав к Сосновке, приподнялся на стременах и оглядел местность, где должны пастись его быки. Не видно. Подъехал к березовому колку, куда их загоняли от жары, — и там нет. Сычев забеспокоился. Погонщики были наняты с «бору по сосенке», деревенская голытьба. «Неуж угнали за Челябу? Похоже, возле озера какой-то скот пасется. Не мой ли?» Сычев погнал лошадь к видневшемуся стаду. Нет, не его быки. Под тенью старой ветлы сидел старик — сосновский пастух и на вопрос Лукьяна, не заметил ли он чужой гурт, ответил:
— Видел, гнали быков в сторону города. А может, его влево пройдут. Места там глухие.
«Сам ты глухой черт, — выругался про себя Лукьян. — А ведь могут, варнаки, спрятать на время быков в бору, потом, значит, перегнать к красным. Ну и черти, прости меня господи. Где таперича искать? К кому сунуться? Все как ровно ошалели. В городе чистый содом. Похоже, пропали мои хлопоты, плакали денежки. Язви их, угнали под самым носом», — подумал он про гуртоправов и медленно направил коня на Сибирский тракт.