Буря
Шрифт:
— Я пересмотрела все книги с заклятьями какие у меня есть, и нашла только одно: три раза сможет подняться она из своего сна. Три раза, а затем — смерть заберет ее, и уже навсегда — лишь на три ночи.
— Что же делать нам? — взмолились мои родственники. — …Хоть за три ночи мы готовы отдать все.
— Нет — вам это не под силу. Только влюбленный в нее, никогда еще не видевший, но вдруг позвавший ее: „Я взываю громко к ней!“ — только он может пробудить ее от снах, хоть и ночь одну: ведь, нет ничего сильнее, созидательной силы двоих влюбленных!
Так завещала колдунья, и все были с ней согласны; только спросили:
— Сколько же
— Я не знаю. — отвечала колдунья. — Для вас, может, пройдут века; ну а для нее, пребывающей вечном сне — хоть века, хоть тысячелетья — все промелькнут в одно мгновенье…
Только услышала я это, как действительно нахлынул на меня сон — мгновенье пронеслось, а сколько веков прошло на самом деле неведомо мне. И вот первая ночь — ты позвал меня, и я пробуду с тобою, до тех пор, пока первый луч зари не блеснет на небе; когда же случиться это, будет разлука до второй ночи; и не знаю, когда ты решишься позвать меня во второй раз, может завтра, а может — через десять лет, но, когда бы это не случилось — для меня мелькнет лишь мгновенье. Совсем не обязательно, чтобы была буря, но важно, чтобы сердце твое было так же чисто, как и теперь…»
А в это время блеснул первый луч зари, вот и пришла им пора расставаться. Дева поцеловала его в лоб, и, обратившись легкой волной морскою, затерялась среди брызг. Юноша долго плакал, но то были слезы светлой печали — теперь он действительно был счастлив, теперь он знал в чем смысл его жизни.
Он едва дождался следующей ночи, но когда наступила она спокойная, и ярко-лунная, он, придя к утесу так и не позвал ее, но, глядя на широкую дорогу теплого серебристого света, который разлегся на гладкой поверхности вод морских — он сочинял стихи, и, ему казалось, что все время до рассвета, дева была рядом с ним — стояла, положив свои воздушные ладони ему на плечи, шептала своим чудесным голосом эти строки ему на ухо. И так юноша был от этого счастлив, что и стихи выходили у него светлые, и с каждым то разом — все более и более красивые — он чувствовал, что любим, а это ли не было счастьем?
Это же повторилось и на следующую ночь, и еще через ночь, и через месяц, и через два. И каждая то ночь была еще более прекрасная чем предыдущая — впрочем, и дни и ночи, мелькали для него столь стремительно, что он даже и не замечал их — родители же заметили, что лик его так сияет, стал таким прекрасным, будто он влюбился…
Обрадовались они, что нашел он себе подругу, но и подивились — где? — ведь, за много верст округ, кроме них никто не жил. Стали спрашивать, а он, вместо ответов читал им стихи, да такие прекрасные, что они слушали бы его дни напролет, если бы не некоторые дела, которыми должно заниматься рыбачье семейство.
И вот юноша стал взрослым мужчиной — только вот он сам этого не заметил; ибо и время пролетело незаметно, и чувствовал он внутри себя таким же молодым, как и прежде — а любовь то его — любовь то его еще сильнее стало: ежели вы можете представить силу этого чувства!..
И вот тогда умер его отец, а через несколько дней — устремилась за ним и матушка. И вот тогда то страшно и одиноко стало Милхо — похоронил он их, а слово то теперь некому молвить. Ходит у берега, и нет покоя на его душе, и стихов нет — только грохот, да тоска тяжелая. И на небе стали черные тучи собираться!
В час, когда молнии сверкали, когда с силой еще большей, чем в первый раз, обрушивалось море на брег, взобрался он на свой утес, и там, рыдая, прокричал стихотворение, последние
— Мне показалось, что прошло лишь мгновенье… Я вижу, боль гнетет твое сердце…
И тогда Милхо рассказал, о своем несчастье, и закончил так:
— …Как же жить дальше? Почему я такой несчастный?..
На это Дева отвечала ему:
— Лишь по детской наивности твоей, лишь по незнанию можно понять, почему ты так говоришь. Ты говоришь, что несчастен? В чем же твое несчастье? В том, что умерли родители? Но, ведь, все умирают, и так в мироздании заведено, что сначала умирает жизнь давшее. И скажи, неужели бы ты хотел, чтобы родители пережили тебя — ведь, иного выбора не дано: либо они, либо ты впереди. Ты говоришь, что не можешь жить дальше; но нет — тебе лишь кажется так; а вот матери смерть своего сына пережить гораздо, гораздо тяжелее… Так что все свершилось, как и должно было свершиться. Ты говоришь, что теперь одинок?.. Но раньше ты ходил среди камней, или был рядом с родителями, или удил рыбу — все время любил, все время стихи в твоем сознании проплывали — ты их говорил, но, ведь, даже и не замечал тех, кто рядом. Так что — ты остался с тем же, что было у тебя прежде…
Раскаялся Милхо в своих словах, а еще больше в том, что мало внимания уделял раньше родителям. Он шептал ей о любви, шептал стихи — и то были самые прекрасные из всех, сочиненных до этого дня стихотворений — потом ему показалось, будто одно мгновенье мелькнуло с тех пор, как позвал он ее, а вот уже и заря-красавица открыла свои веки — вот и пришла пора прощаться. Поцеловала его в лоб дева и, обратившись сияющей волною, устремилась в бездну… А буря улеглась, и наступил день ясный, только вот в небе разлилась белая, словно проседающая к земле кисея — казалось, что это чистейший саван, казалось, что само небо скорбило в этой ясной печали над родителями Милхо — он сложил в тот день много прекрасных стихов, им посвященных, и просил прощения за то, что, поглощенный своим чувством, мало уделял им внимания при жизни…
А потом все продолжалось: летели полные любви дни и ночи, и, если бы кто вздумал записать все стихи сочиненные им за последующие годы, так вышло бы много-много томов. Но он никогда не запоминал стихотворений — зачем, когда на смену им придут новые, еще более прекрасные, и будет это продолжаться это целую вечность.
Так, незаметно мелькнули годы, и вот на закате одного спокойного дня, понял он, что пришло время позвать ее в третий раз. Просто, стало так легко, будто… будто и не было больше тела…
А, чувства — они были спокойны. Ведь совсем же необязательно, чтобы чувства гремели, для того, чтобы называться искренними. Ведь, обычно вначале только они гремят, подобно срывающегося с горных склонов потоку — он бурлит, пенится, бежит среди камней; но стоит ему спуститься в долину, и, по дороге к морю, он успокаиваться — разливается широкой и спокойной рекою, но, ведь, в реке сил куда больше, чем в гремучем потоке, хоть и кажется она порою совершенно недвижимой.
Медленно взошел на утес седовласый старец Милхо; на морщинистом лице его сияли очи. В этих очах была его жизнь, его молодость — за эти годы чувство его безмерно окрепло, и вот он протянул к морским просторам, на которых, слабо отражаясь, догорал последний лучик уходящего светила, и прошептал: