Буря
Шрифт:
Но Маэглин уже не слышал ее, не видел и детей своих — теперь они значили для него не больше, чем в годы заточения — то есть, совсем ничего не значили. Он даже не отдавал себя отчета в том, что они тоже Люди — нет, они были для него чем-то случайным, не понятно как и не понятно зачем появившимися в его жизни; блеклыми тенями — он даже и лиц их не мог разглядеть.
Но вот он принял решение и бросился к Аргонии, он стал проталкиваться через окружавших его воинов, и никто ему не помешал — к этому времени, девушка убила еще троих, и клинок одного из них Маэглин подхватил, бросился, чтобы встать рядом с нею, но она,
— Я же с тобою! С тобою! — выкрикнул Маэглин, и уже был рядом с воительницей, отбил несколько предназначавшихся ей ударов.
Она приняла эту помощь — да ей ничего иного и не оставалось.
— Маэглин, друг, опомнись! — выкрикнул начальник стражи. — Его только не бейте!
В это мгновенье, воины вдруг отпрянули, а над Аргонией и Маэглином взвилась сеть — девушка развернулась, и в одном прыжке оказалась возле окна. Еще один прыжок, и вот зазвенели, тут же заглушенные победным ревом бури, выбитые стекла. Только что там стояла Аргония, а вот остался один только черный проем, из которого вырывались, и, в яростном упоении кружились, обращались в дождь снежинки. Ледяная стена ударила — жар стал теснится, а Браслав-старый весь так и задрожал на своем троне, прохрипел:
— Несите меня к огню! Ближе! Ближе!.. О, холод — какой же холод! Да кости пробирает!
Его поднесли близко-близко к огромному камину, там уже и находится было невозможно, а ему казалось, что все холодно, и говорил, чтобы ближе, ближе его трон пододвинули, в конце концов, его подвинули так близко, что бывшая на ногах его обувь начала дымиться, а он все ежился, и стенал от холода.
— Аргония! — выкрикнул Маэглин и бросился к выбитому окну.
В лицо его бледное ударило снежное кружево, и тут же тяжелая сеть опустилась на него; он был уже возле окна, но тут споткнулся, вцепился в подоконник… Его уже схватили сильные руки, а он взмолился:
— Хоть посмотреть, как она там!
Воинам, конечно, и самим страсть, как хотелось поглядеть, чем там закончиться дело; вот они и не поволокли его от выбитого окна сразу, а оставили, крепко держа за руки, и вместе с ним наблюдая за тем, что происходило снаружи.
А там метались факелы: казалось, что против одной девушки выступила целая армия. Ей так и не удалось прорваться к воротам, так как там уже стало все известно, и на встречу ей устремился большой отряд, во главе которого бежали, злобно рыча, громадные псы. Ей пришлось отступить к стене возведенной против дворца пристройки, и из окна хорошо было видно ее оскалившуюся клинком фигурку. Вот на нее спустили свору псов, и она одного за другим — всех их перерубила.
— Нет, что же делаете вы! — выкрикивал Маэглин. — Вы же ее убьете! Она же…
Но все и так уже знали, что она дочь правителя Горова; а потому и псов спустили не с тем, чтобы они ее загрызли, но с тем, чтобы повалили. Теперь воины теснились вокруг нее, вот по команде, разом все бросились — раздался ее боевой клич, похожий на вой голодной волчицы; и вот — тут многие содрогнулись — ей пришел ответ! Откуда-то издалека, из-за городских стен, уныло и жутко взвыли волки — казалось, что это демоны из преисподней, казалось, сейчас они ворвутся в город, и, резвясь вместе с бурей,
Последовала короткая и яростная схватка, после которой воины отступили, а Аргония осталась на прежнем месте — возле ее ног, лежало несколько окровавленных тел. Она хрипела от ненависти, ее очи сияли, и ее лик был прекрасен — столь прекрасен, что страшно было поднять на нее оружие. Но девушка тяжело, прерывисто дышала — каждый вздох доставлял ей мученье — растревоженные ребра впивались ей в легкие, и при каждом резком движенье словно толстые иглы пронзали ее тело. Чтобы ненароком не вскрикнуть, она прикусила губу, но вот воины вновь бросились на нее, и на этот раз не отступали, хотя много их полегло, все-таки, Аргонию скрутили, и в конце она все-таки заскрипела от нестерпимой боли зубами, стон вырвался из нее…
Маэглин еще видел, как ее, бесчувственную, подняли, понесли куда-то. Но вот ее уже не стало видно, а Маэглина освободили от сети, но по прежнему крепко держали за руки. Подошел начальник стражи:
— Ну, так что? Опомнился? Теперь отоспишься — да — тебе главное отоспаться, а потом и вымоешься, и подкрепишься.
— Где она?! — выкрикнул Маэглин, пытаясь высвободиться.
— Довольно того, что одного из наших поранил — сейчас отоспишься. Девица же твоя будет сидеть в темнице.
— Нет! — страстно вскричал Маэглин, и вновь попытался высвободиться.
Наконец, когда его понесли к выходу, он разошелся, захлебываясь собственными словами:
— В темницу?! Так и меня, значит, в темницу! Уж мне к темнице не привыкать! А, ежели она рядом будет, так и темница для меня раем станет! К ней, к ней — нет мне жизни без НЕЕ! Зачем так мучаете, зачем нас разлучили?!..
Браславу-старому эти вопли надоели, к тому же, он разозлен был за выбитое окно, и сидя в нестерпимом жару, ежась, прохрипел:
— Так ему! В темницу его! Все они заодно! Пусть вместе посидят!
— Государь, ради меня, ради детей — смилостивитесь над ним! Не видите — после испытаний стольких — не в себе он. Так вы его домой то ко мне отпустите. Уж я то отогрею, обласкаю его!.. Ради детей смилуйтесь! Они ж отца почти двадцать лет не видели! Ведь, и не помнят совсем!
Браслав и помиловал бы Маэглина, но тот разошелся такими бурными воплями, такой жаждой рядом с Аргонией оказаться, что его, в конце концов, король махнул рукою, и крикнул:
— Пусть в темнице посидит!
Тогда Маэглин зашелся пронзительным хохотом, а вскоре оказался в темнице, в камере, через коридор от которой, в такой же камере, лежала на соломе Аргония — он смеялся и плакал одновременно; он любовался на нее, он жалел, что не поэт — ему страстно хотелось посвятить ей какое-то стихотворение.
За то счастье, чтобы только видеть ее, он готов был просидеть в темнице еще двадцать лет — да хоть всю жизнь. Он от счастья своего и позабыл, что прежней то целью всего этого было освободить Аргонию, жить с ней свободно, любить ее, как дочь — он и забыл, что муки его произрастали из желания сделать ее счастливой. Теперь, когда она была рядом, он чувствовал себя и свободным и счастливым; уверен был, что и она должна испытывать то же самое.
Но, как бы там ни было — этому состоянию суждено было продолжаться совсем не долго — лишь несколько дней.