Буря
Шрифт:
Уже некоторое время рядом стояли несколько Цродграбов и Барахир, но вот ворвался Рэнис, который все это время хлопотал над Ринэмом — он перенес его на ложе, поручил заботам девы, а сам же, бросился сюда, и почудилось ему, будто чудище это, теперь и любимую его схватило — и он бросился, успел нанести удар, прежде чем Вероника перехватила его руку, и с рыданьями взмолилась:
— Нет — что же делаешь ты?!.. Остановись — ты ж все испортишь! Рэнис, пожалуйста, прости его!..
— А-а! Вот она — доброта ваша! — выкрикнул, сплюнул кровью горбатый.
Он и слезы смахнул, напряженно
— Только не делайте ему ничего плохого! — взмолилась девушка, и вслед за ним бросилась.
Никогда прежде не доводилось ей бегать так стремительно — и ей удалось догнать его, на самом краю пропасти, со дна которой по прежнему доносилось урчанье голодных волков — он замер перед мостом, но вот, согнувшись, от чего горб выставился, словно вторая голова, сделал шаг — тогда то Вероника и перехватила его за рука.
— Нет — пожалуйста: тебе не зачем бежать куда-то. Если ты ищешь света, так ты его уже нашел его. Я буду любить тебя, все будут любить тебя. Все будет совсем иначе нежели раньше.
— Да ты безумная! — выкрикнул горбатый, однако — не пытался больше высвободиться. — Ты, наверно, всех любить готова! Но ты то одна такая, а все остальные твои дружки презирать меня будут, плевать в меня будут!.. — он вновь сплюнул кровью. — Такая у меня, выродка судьба, а ты, милая, ясная деточка — ты, конечно, распевай колыбельные, и с куколками играй!
Кричал то он со все большей злостью, а вот все не высвобождался, хоть и видел, вырвавшегося из пещеры Рэниса, и Цродграбов за ним. И тут камни сильно содрогнулись, и жуткий заунывный вой прорвался со дна ущелья.
Горбатый стоял на самом краю, одной ногой уже на обледенелой поверхности моста, а потому, когда случился этот толчок — не удержался, и сразу же на дно, к тем призрачным, жаждущим клыкам устремился бы, но помогла Вероника: когда он уже падал, она перехватила его за обе руки, и тут же упала на обледенелую поверхность — стала вслед за ним в пропасть съезжать. Горбатый сильно сжал ее руки, и усмехнулся:
— Что — не думала, наверно, что вот так вот придется, да?!.. Сейчас вот и погибнем!.. Готова ли жизнь за меня отдать?!.. Нет ведь — вырваться хочешь!.. А все потому, что в прежних то словечках искренности не было!
— Я и не отпущу тебя… — выдохнула Вероника, пытаясь хоть ногами зацепиться за что-нибудь.
Однако, не за что было уцепиться: она грудью царапалась о каменную поверхность, и, постепенно, все более перевешивалась над дышащей хладом пропастью. Горбатый ухмылялся, смотрел в ее очи, и сам, вдруг, вскрикнул:
— Дьявол с тобой!.. Жалко тебя… Да — жалко!.. Живи…
И он выпустил было ее руки, однако, теперь сама Вероника его не выпускала: она перехватила его огромные ручищи у запястий, и, несмотря на нестерпимую боль, все-таки еще удерживала его. Она тяжело дышала; понимала, что в каждое мгновенье может устремиться в эту пропасть, на далеком дне которой уже видела движенье призрачных волков — но она не выпускала его — шептала:
— Нет — не выпущу. Спасу тебя. Потому что люблю. Потому что надо
Она, все-таки, вскрикнула от ужаса, когда перегнулась уже до живота — поняла, что в сейчас начнется долгое падение. Ее перехватил Рэнис — он с бессвязным, звериным воплем набросился сзади, перехватил ее за одежды, и могучим, страстным рывком, одернул назад — в этом рывке смог и горбатого вытащить, но сам не удержался, повалился на спину, стал съезжать, по ледовой поверхности к краю, но тут уж подоспели Цродграбы, и они отбросили бы горбатого обратно в пропасть, но в него вцепилась Вероника, а потому их вместе подхватили на руки, понесли в пещеру.
Эта пещера, довольно обширная теперь полностью была заполнена Цродграбами — некоторые из них уже успели немного насытится, отведав не только найденные припасы, но и остатки голубей, которые покрывали пол — поедали прямы сырыми, но их можно простить, ежели учесть, что последние несколько дней они провели совершенно без еды — тем более и теперь они не становились животными, и те, кто был посильнее отдавал еду более слабым, которых было большинство. Входили все новые и новые — ослепленные, останавливались они у входа, но сзади напирали шедшие следом, и потому стены уже не вмещали всех, и те кто успел немного погреться, выходили теперь на морозный воздух, с радостью оглядывали бесприютные каменные склоны, которые, после столь долгого мрака казались им райским видением.
Но, конечно, для Вероники, для Барахира, для Ринэма и Дитье место нашлось, и причем самое лучшее — неподалеку от пламени; почему то решили, что кто-то из них ранен — принесли мягкую подстилку, на которую Вероника уложила горбатого, и стала над ним хлопотать. Цродграбы стопились вокруг плотным кольцом, вокруг которого происходило беспрерывное движенье этого народа, который насчитывал еще более ста тысяч (вспомним, что изначально было двести пятьдесят; вспомним, сколькие были разбиты, при плаванье в подгорном туннеле) — кое-кто проходил к пламени, иным приходилось уходить, но, все-время, кольцо оставалось одинаково плотным, и, так как лики всех их были похожи — все были мумиями бледными, иссушенными, то, казалось, что никто и не отходил, но все то одни и те же стояли — с благоговением, как на некое таинство смотрели за происходящим, а, между тем, Вероника хлопотала над горбатым — она уж, неведомо где, нашла какие-то целебные травы, и теперь растирала их, прикладывала к ожогам, среди которых некоторые, действительно были страшны. А горбатый смотрел только на нее, и приговаривал своим хриплым голосом, в котором появились новые, плачущие нотки:
— Хорошо мне с тобою. Ты только не оставляй меня — ни на минуту не отходи; потому что все остальные — они гады, они ненавидят меня; сразу в клочья разорвут. Я их ненавижу! Так я их ненавижу!.. Главное не отходи — слышишь ты?!
Вероника проводила ладошкой по его лбу, и все приговаривала:
— Это не так. Они все хорошие, не хуже тебя…
Тут морда горбатого исказилась злобой и болью:
— Да уж: конечно — не хуже! Лучше… намного лучше! Ха-ха! Намного лучше этой презренной твари!.. Ну — мне бы только сил, всех бы их передушил…