Шрифт:
Лина Кариченская
Было преддождие
(из цикла "Сказки одного чудака")
Она заглянула в комнату.
– Я ухожу.
Он читал в кресле, сидя к ней спиной, перекинув ноги через один подлокотник и опираясь спиной на другой.
– Ты куда?
Сильно откинувшись назад и неловко вывернув шею он посмотрел на нее. Она стояла в дверях готовая к выходу; серый свитер слишком большой на нее и потому по-домашнему уютный, мешковато сидел на хрупки плечах, джинсы тоже были великоваты; собранные в пучок курчавые волосы, словно протестуя против такого насилия над собой, сбились на затылке в комок сплошных кудряшек. Она была так нежна, так по-детски
– Все, привет !
Она помахала ему рукой, он подмигнул ей и сделал губами движение, словно хотел коснуться ее щеки, но так легко, что поцелуй получился бы почти неощутимым, она и не почувствовала бы его, лишь он один знал бы об этом мягком касании, как он один знал, насколько она ему необходима.
– Hе провожай!
– весело крикнула она уже из коридора; через мгновение хлопнула входная дверь.
Он глянул в окно. В вечернем небе, почти ложась темными плоскими брюхами на верхушки деревьев, шли тучи, плотно сомкнув ряды. Ветер раскачивал деревья, и в серо-сиреневом свете гаснущего дня на фоне отягощенных дождем громад они казались единственными, кто был полон крови, порыва, жизни, кто готов был встретить надвигающееся бесстрашно, жадно, с поднятой вверх головой. Было преддождие.
Он слушал, как она бежит вниз по лестнице. Еще миг-два - хлопнула дверь парадного и все стихло, стался лишь шорох листвы под порывами ветра. Она ушла в дождь.
Ее звали Анна. Hо он никогда не называл ее иначе, чем Свет. Потому что она была его светом в жизни, его звездочкой, его опорой, крыльями. Потому что ее руки - прикрыв глаза, он увидел ее тонкие пальчики, чуть утолщенные в суставах, выглядывающие из слишком длинных рукавов свитера - эти руки спасли его, вытащили из бездны, откуда, казалось, не будет возврата, подняли из пучины отчаяния к жизни, к свету.
Бездна завладела ним незаметно. Просто однажды все вокруг потеряло цвет и вес, небо стало серым и низким, а цель - цель всей его жизни - оказалась глупой и ненужной, а сама жизнь - никчемной и пустой.
– Жизнь - полоса белая, полоса черная, - банально философствовали друзья. Он соглашался и каждый день надеялся, что вот сегодня, именно сегодня (он ведь столько ждал этого дня - неужели мало?) черная полоса закончится. Hо она не кончалась.
Он работал, чтобы забыться, но работа не приносила удовольствия, лишь вязкую, отупляющую головную боль. Дома смотрел телевизор - все подряд, читал пустые книги, не запоминая названий, имен и лиц героев, гнался лишь за сюжетом, который частенько не стоил таких трудов, читал эти книги потому, что в любимых своих произведениях не находил былой прелести, не верил героям, завидовал их счастью, негодовал их исканиям и наконец, опустив книгу на колени, мучительно размышлял:
что же в нем сломалось, что исказилось, фатально и так неуловимо перевернулось, что он перестал верить.
– Что-то затянулась твоя черная полоса, - трунили друзья.
– Я, видимо, иду вдоль, - отшучивался он, а внутренне весь подбирался, сжимался в комок, чтобы не завыть от тоски и отчаяния. И безверия. И безнадежности.
И вот однажды, когда ненасытная бездна, глотавшая многих и многих, готова была пожрать и его, когда он устал до того, что стал способен бороться, он решил:
хватит! В тот день он заперся в квартире и отключил телефон. Он пил кофе, так что под конец разболелось сердце, он курил, не сигарету за сигаретой - пачку за пачкой, он бродил по квартире крупными злыми шагами так бродит по тесной клетке зверь, который сломал уже зубы и когти о прутья и пол, но не смирился
Говорил с собой, спорил с собой, уговаривал, доводил до кипучей ярости, хотел задеть гордость, пытался заразить надеждой, искал доводов, аргументов - и сам себе не верил, знал, что не верит, и снова искал.
В тот день, совершив над собою не то усилие, не то насилие, он вырвался из ненасытной пасти бездны, но только наполовину - на большее не хватило сил.
Черная полоса стала не белой - серой:
Когда усталость, словно великий дар, окутала тело и душу, не желая, почти боясь оставаться в квартире, где темнота уже зашевелилась в углах и стала выползать из своего дневного убежища, он вышел в город. Было преддождие: Впрочем, тогда он не знал этого слова.
В преждевременных сумерках, под серыми облаками, которые не сулили ничего, кроме холодного пронизывающего дождя, носился ветер, теребил, терзал серую листву: Да, именно серую: это был уже не первый осенний дождь, и золотой наряд бабьего лета давно вылинял, истерся до дыр, обнажив голые тела деревьев, превратился в безрадостные жалкие лохмотья. И все вокруг тоже было серо: стены зданий, ранний свет в окнах, небо, воздух, ветер: И люди тоже были серы. Hаклонившись вперед против ветра, придерживая полы плащей, они всё куда-то спешили, словно спасались: кто от дождя и ветра, кто от забот и проблем, кто от мыслей, кто от себя. Он брел сквозь преддождие, и на душе было пронзительно холодно, ветрено и серо.
Упали первые капли. Вместе с другими он забился под навес троллейбусной остановки и глядел, как незадачливые пешеходы бегут сквозь набирающий силу дождь, шлепают по воде, спешат укрыться под деревьями, нырнуть в троллейбус или подъезд. Вот картина человеческой трусости, - подумал он и уже готов был сбежать из этого мира в себя, когда увидел ее.
Она не бежала от дождя - шла, подставляя улыбающееся лицо небесной влаге. Словно солнечный зайчик: невысокая девушка в белой с красными цветами юбке и нежно-кремовом пиджачке, шла так, будто с каждым шагом ветер подхватывал ее за талию, приподнимал, взмётывая края широкой юбки, а когда ее ножка вновь касалась асфальта, венчик брызг - маленькая корона поднимался вокруг изящной босой ступни, и покачивались в вытянутой в сторону руке коричневые босоножки.
Люди останавливались, глазели, а она словно и не замечала, уже не шла танцевала над тонким покрывалом воды на асфальте, ловила губами капли, и каким-то непостижимым сверхъестественным образом одежда на ней оставалась сухой, капли дождя как роса блестели на красных цветах юбки. Дождь словно не имел над ней власти, не смел прикоснуться, не мог обрушиться на нее сыростью и холодом, и только напитавшиеся влагой курчавые волосы задорно завивались мелкими тугими колечками.
Он не мог отвести от нее глаз, и вдруг понял: отпусти он ее сейчас - и он не сможет без нее жить, и поняв это, ступил под дождь.
Он потом не мог припомнить, что сказал ей, как обратился. От этой встречи в памяти осталось лишь видение солнечного зайчика, что танцевал в самом сердце серого дня, да мягкое касание нежной руки, не просто теплое согревающее. И еще взгляд ясных глаз цвета хвои, который вернул ему надежду. Ее звали Анна, но имена порой даются невпопад. Разве можно было называть ее иначе, чем Свет.
Танцующим огоньком, теплой звездочкой вошла она в его жизнь, и бездна, в которую, как кровь в зияющую рану уходила его жизнь, закрылась, зажила, оставив по себе лишь безобидный шрам - воспоминание.