Бюст Бернини

Пирс Йен

Барклай откашлялся, помолчал, затем продолжил:

— Разумеется, Тейнет считал, что старик часто переплачивает, но то была исключительно его прерогатива. Однажды он заметил, что эти долбаные европейцы просто дурачат его, и я начал вникать. Но было уже слишком поздно. Я так и видел эту картину. Приходит к нам инспектор налоговой полиции и говорит: «Мистер Морзби на протяжении многих лет избегал уплаты налогов. Утверждал, что платил за то или иное приобретение в два-три раза больше, чем на самом деле. И вы утверждаете, что

ничего об этом не знали? Конечно, они бы ни за что и никогда не поверили в это. Оба мы были наивными людьми, слишком цеплялись за свое драгоценное место. И вот я продолжал переводить деньги, часть из них пристраивая на счет, а Тейнет делал приписки в оценочных документах, чтобы было что продемонстрировать налоговикам.

Наконец-то Флавия поняла, в чем дело. Но, чтобы убедиться уже окончательно, спросила:

— Значит, вы перевели в Европу четыре миллиона? Два из них пошли на оплату бюста, два других осели где-то на счетах у Морзби, верно?

Барклай кивнул:

— Именно. Процедура всегда была одна и та же. Морзби представил бы счет, свидетельствовавший, что бюст стоил четыре миллиона долларов. Тейнет тоже подтвердил бы, что он стоит четыре миллиона, а я заполнил бы все соответствующие бумаги, дающие Морзби право на снижение налогов. В результате получалось, что бюст обходился ему почти бесплатно.

— Ну а куда же девались те два миллиона, которые были реально выплачены за бюст?

— Автоматический трансферт владельцу со счета Морзби в Швейцарии.

— Да, но кто он? Скажите, а не могло так получиться, что деньги оседали на банковском счете Лангтона?

Барклай покачал головой и еле заметно улыбнулся:

— О нет. Одной из наиболее характерных черт Морзби была недоверчивость. Да и мир искусства его не слишком волновал. Он со своих служащих глаз не спускал. Я проверял, деньги к Лангтону не ушли. А в полиции мне сказала, что и к ди Соузе — тоже.

И, насколько понимала Флавия, ни к кому другому. Странно все же.

— Ведь все это было немного незаконно, верно?

Барклай кивнул.

— Ну и чему тогда равнялись общие накопления?

— Как раз сегодня утром подсчитал. Он потратил сорок девять миллионов, а заявил, что восемьдесят семь. Точно сказать сложно, но, по примерным прикидкам, ему удалось избежать налогов на общую сумму примерно в пятнадцать миллионов долларов.

— За какое время? Последние лет пять или около того?

Барклай окинул Флавию удивленным взглядом.

— О нет, что вы! За последние полтора года. И дальше дело пошло бы еще быстрее, поскольку его так грела идея создания Большого Музея.

Цифры впечатляли, о таких тратах не мог мечтать ни один итальянский музей. Но Барклая, похоже, занимали совсем другие проблемы.

— На взгляд налогового управления США, дело совершенно незаконное… Они там страшно мстительны. Терпеть не могу эту контору. Только законченные мерзавцы идут туда работать следователями.

Барклай

невольно передернулся от страха и отвращения, а Флавия заметила:

— Но кто об этом знает? Полагаю, такие вещи всегда держатся в строжайшей тайне, ведь так?

Он кивнул:

— Да, конечно. Но думаю, множество людей подозревали неладное. Анна Морзби — уж определенно. Она даже просила меня передать материалы, уличающие Тейнета. Я, разумеется, отказался, потому что они уличили бы и меня. Но кажется, она их все-таки раздобыла. Не знаю, как. Лангтон тоже мог догадываться о происходящем. Но точно знали лишь Тейнет, я и Морзби. Вот почему из-за Коллинза разгорелся такой переполох.

— Из-за кого?

— Из-за Коллинза. Куратор, которого привез Лангтон. Он сказал, что сомневается в подлинности одного Халса, которого приобрел Морзби. Тут-то все и запаниковали, решили, что начнется расследование, и всплывут реальная ценность и цена этой картины. И тогда поняли, что от этого человека надо избавиться, и быстро. Пришел Тейнет, обвинил его в некомпетентности и выставил вон. В музее по этому поводу развернулось настоящее сражение; всплыла на поверхность давнишняя вражда между Тейнетом и Лангтоном.

Флавия снова кивнула. Везде и всюду в центре событий стоял Морзби. Внезапно она поняла, что ничего не знает об этом человеке. Множество мнений, почти все негативные, но ни единого факта, хоть как-то объяснявшего, что же им двигало. Почему, к примеру, такой богатый человек из кожи лез вон, чтобы обмануть налоговые службы, выкраивая на этом не так уж, по его меркам, и много?

Барклай, по выражению лица Флавии догадавшийся о ходе ее рассуждений, почесал подбородок и попытался выдать объяснение:

— Такой уж он был. Скупец. Нет, не в классическом понимании этого слова. Морзби не жил в трущобах, не прятал сокровища под матрацем, но обладал психологией скупца. Он знал цену деньгам, и был готов на все, лишь бы удержать принадлежащее ему. Своего рода религия. Готовность работать до седьмого пота, чтобы сэкономить как доллар, так и миллион. Или целый миллиард. Сумма значения не имела, все упиралось в принцип. Морзби был человеком принципа. Любой, посягнувший на его деньги, тут же превращался во врага, и он шел на все, лишь бы остановить этого человека. К числу своих заклятых врагов Морзби причислял и налоговые службы.

Барклай помолчал немного, затем продолжил:

— Но это вовсе не означает, что он был жаден. Нет. Когда хотел, он мог быть очень щедрым. Но всегда решал сам. А не кто-то другой. Не знаю, показались ли вам мои доводы убедительными?

Наверное, подумала Флавия. Она никогда не встречала в жизни подобного человека, так что пришлось принять на веру.

— А Морзби был мстителен?

— В каком смысле?

— Ну, если кто-нибудь обманывал его у всех на глазах? Он имел против него зуб?