Ц 6
Шрифт:
— Всё свое хозяйство отморозишь… — упал с небес ворчливый Ритин голос, оглушая и выбивая из реала. — Подвинься.
Не веря, я оглядел девушку. Она стояла совсем рядом, кутаясь в дубленку. Черные глаза смутно темнели под капюшоном, а губы вздрагивали, словно не решаясь изогнуться в улыбке.
Поспешно сдвинувшись, я, затаив дыхание, наблюдал за явленным мне чудом — Рита изящно приседала рядом, подбирая меховые полы.
— Марик… — сипло выдавило пережатое горло.
— Что, изменщик? — девичьи губы наметили улыбку.
Напряжение, что буйствовало
— Мишенька! — ахнула Рита. — Ты что?! Мишенька!
Девушка проворно разогнулась, отталкиваясь, и плюхнулась мне на колени. Прижалась, целуя мои мокрые щеки и гладя теплыми ладошками.
— Не плачь! Ну, что ты? — ласково выговаривала она тонким вздрагивавшим голосом. — Я же люблю тебя, чучелу мою! Все равно люблю!
Я морщил лицо, унимая неразумную плоть, а слезы капали и капали, опустошая — и освежая, словно после грозы.
— Извини, — мои губы изобразили жалкую улыбку, — целый год не плакал… Просто… Хватило времени подумать, понять… — мой голос ужался до всхлипыванья. — Я люблю тебя! Тебя одну, и никто мне больше не нужен. А тут…
Теперь заревела Рита. Вцепилась в меня, вжалась лицом мне в щеку, в шею, укутанную колючим шарфом. Плечи девушки мелко затряслись под моими руками, и я впервые поверил, что счастье может возвратиться. Маленькое, невзрачное, как брошенный котенок, оно выглядывало из укромной норки, куда забилось в прошлом месяце, похоронив и веру, и надежду, и любовь.
Выплакавшись, девушка затихла, дыша мне в ухо.
— Я к соседке заходила, к Прасковье Ивановне… — пролился в меня тихий голос, лаская слух. — Хотела заварки взять, у меня кончилась… А Ивановна стоит у окна, и глядит во двор. «Смотри, говорит, вторую неделю сюда ходит. Сядет и сидит. Может и час просидеть, и два… Уйдет, а на другой вечер смотрю — опять он! То ли ждет кого-то, то ли уже не ждет…» Я к себе вернулась, крутилась, крутилась по комнате… И вдруг меня страх прошиб: «А вдруг, думаю, ты завтра не придешь?!» Оделась быстренько — и сюда… — шмыгнув носом, Рита нежно прижалась губами к моей щеке, невнятно бормоча: — Я не могу без тебя… Не хочу… Всю уже себя изругала… Плакала, выла в подушку… Мне без тебя очень, очень плохо… — отняв лицо, она молвила оробело: — Пошли домой?
— Пошли, — отозвался я сиплым эхо.
— Мне папа елку принес, — радостно толкнулся милый голос. — И наши старые игрушки из Первомайска! Давай, нарядим?
— Давай.
Мы встали, очень старательно отряхнули друг дружку от налипшего снега, и пошли наряжать елку. Мои пальцы заново приучались тискать узкую Ритину ладошку.
…А счастье весело скакало впереди, обгоняя нас с озорным мурчанием — огромный игривый кот! Котяра! Настоящий тигрище!
Глава 4
Глава 4.
Пятница, 31
Зеленоград, аллея Лесные Пруды
Родители ушли, но обещали вернуться. Ускакала и непоседливая Настя — тусить с «новичками»-одноклассниками. Молодец, легкая душа!
Иные юные особы, даже обладая превосходными внешними данными, нередко напускают на себя холодную надменность, прячутся под маской презрительного, порою брезгливого отчуждения, и, бывает, что срастаются с личиной.
А Настёна — девчонка обаятельная и улыбчивая, открытая для дружб и любовей. Впрочем, не стоит зря наговаривать. Сестричка весьма избирательна в знакомствах, и с кем попало не водится. Надеюсь, в ближайшие три-четыре года у нее дальше поцелуев дело не дойдет…
…Пропуская через себя неспешные стариковские размышлизмы, я бродил по опустевшей квартире, вдыхая праздничные, чуточку сказочные запахи — в углу источала хвойные флюиды елка, увешанная шарами да гирляндами, а с кухни тянуло мандариновой кожурой. Мама собирала ее, сутки замачивала в минералке, а потом протирала лицо душистым настоем. Или попросту принимала ванну с ароматными корками, чтобы кожа «впитала витамины».
Я плотоядно ухмыльнулся, обозревая невеликое кухонное пространство, заставленное чешским гарнитуром. В простеньких эмалированных мисках и увесистых хрустальных салатницах настаивались сытно-белый, крапленый зеленью «оливье» и майонезно-сиреневая «селедка под шубой». Одноразовые тарелочки из фольги держали в себе вздрагивавшие заливные из нежнейшего палтуса с кокетливыми листочками петрушки, распустившейся в баночках на подоконнике. Нарезка, кучно разложенная по блюду с золотой каемочкой, соблазнительно отсвечивала пряным смальцем, а на буфете влекуще оседал усыпанный крошкой «наполеон», расплывшись на весь хохломской поднос, и вкусно отекая тягучим молочным кремом.
«Пропитывайся, моя радость, пропитывайся…»
Развернувшись кругом, я неторопливо зашаркал в зал. Минуты, что истекали сей момент, редки. Вообще не помню, чтобы мне удавалось остаться одному за пять часов до Нового года! Хорошо…
Ни забот, ни хлопот! А елку мы с Ритой нарядили… До самого утра наряжали!
«Лучшей подруги мне не найти, — думалось с улыбкой. — И лучшей жены! Чтобы понять и простить, как она, одной любви да чуткости маловато будет, тут еще и ум нужен. Бери выше — мудрость!»
Просто гулять под ручку с моим Мариком приятно и лестно. Даже семейные оглядываются на нее украдкой — это же студентка, комсомолка, спортсменка, наконец, она просто красавица!
Правда, зря я искал у Маргариты Николаевны итальянские корни — у нее в роду целый интернационал. Там и болгарская прабабушка мешала кровь с греческим прадедушкой, и дед Тарас с пани Ядвигой… Даже некий знатный татарин отметился, чуть ли не Хан-Гирей, и еще какой-то дворянчик затесался — голозадый барон, увязавшийся за Буонапарте. Русская княгинюшка выходила французика — и оревуар, мон амур…