Ц 6
Шрифт:
«Еще бы Марика прикрыть… Ну, а ты на что?»
Вздохнув, я покинул подъезд, не шаря глазами вокруг, по новой привычке. Телохранов-прикрепленных мне все равно не засечь, лучше уж изображать олимпийское спокойствие, вперемешку с библейским умиротворением…
К гаражам натоптали тропинку — она огибала дом, минуя ельничек, убереженный бравыми строителями. Открыв бокс затейливым ключом, я завел Маринкин «комби».
Папе пришлось соврать — сказал, что своего «Ижика» отдал в ремонт. Как говорят французы, «лучше маленькая ложь, чем большая драма»…
Прогревая движок, я нахохлился
«В общем, чем скорее ты уверуешь, что налаженное бытие не видимость, а суть, — зудели мысли, — тем вероятней печальный исход. Ты просто исчезнешь, как только выпотрошат твой сверхинформированный мозг — до последней лексемы и цифры. Так что, бди!»
— Бдю, — буркнул я, и вывел машину из бокса.
От Зеленограда до Шереметьево легко добраться за полчаса, но я не спешил. Тише едешь — дальше будешь. Времени полно, а тяжких дум в голове еще больше.
С какого-то дня или месяца я стал беспомощно барахтаться, пробуя разобраться в том, что складывалось в стране. Великие перемены несли Союз, как вешние воды — детский кораблик, сложенный из тетрадного листка.
Процессы шли самые, что ни на есть, продуктивные и конструктивные. С усилием раскручивался изрядно заржавевший механизм народного хозяйства. Каждый день, как когда-то в тридцатых, запускался новый завод, выбрасывая дефицит на полки магазинов. Армия неуклонно сокращалась, а офицерские жены молитвенно складывали ладони, бродя по собственным квартирам, и охали — неужто закончились вечные кочевья? Даже в иссохшей, омертвелой почве КПСС проклевывались первые ростки разномыслия!
Радовался ли я этим тектоническим подвижкам? Еще как! Но и сознавал прекрасно, что в заскорузлых умах номенклатурщиков зреют поганые мысли. О тихом саботаже. О вредительстве. О провокациях.
И еще эти сны… С нового года меня посещали странные сновидения, слишком четкие и логичные для обычных грёз подсознания. Да они еще и повторялись — дважды, а бывало, и трижды. Мой химеричный мозг словно пытался достучаться, донести некое сверхзнание о текучем, стремительно менявшемся будущем.
Вот и сегодня мне снились орущие толпы людей с факелами, бэтээры с солдатами на броне, злобно распущенные рты, изрыгавшие гнусную брань, стрельба и кровавая давильня…
Если честно, пугали и угнетали не сами сюжеты снов, а то, что они могли быть вещими.
«Вот только этого мне еще и не хватало! — мрачно подумал я, прислушиваясь к возне на заднем сиденье, где хихикали и перешептывались мама с Настей. — Видеть будущее? На фиг, на фиг…»
— Пап, — спросил я, лишь бы отвлечься, — а жить вы где будете? В Праге?
Отец, задумчиво созерцавший проплывавшие пейзажи, встрепенулся.
— Нет, наших спецов расселят в Миловице, там стоят части ЦГВ… э-э… Центральной Группы Войск. Танкисты и летчики. Мне даже фотки показывали — приличный, такой, городишко — многоэтажки, Дом офицеров… Оттуда километров сорок до Праги,
— Так я не в Праге буду учиться? — разочарованно протянула Настя.
— Доча, сам не знаю пока! — обернулся к ней папа, прикладывая пятерню к сердцу. — Или в Миловице, или в Праге, в школе при посольстве. Разберемся на месте!
— Ты только правильно разберись! — озаботилась доча. — Ладно?
— Ладно, ладно! — светло и весело рассмеялся отец.
Я понимал его. Человек впервые в жизни выезжает в загранкомандировку, да еще в длительную! Конечно, «курица — не птица, ЧССР — не заграница», но все-таки…
— Так там завод будут строить или как? — поинтересовался я, собирая инфу.
— Или как! — жизнерадостно хохотнул папа. — Корпуса уже стоят, сейчас дело за начинкой. Будем нашу электронику собирать — и в Европу! Кстати, твои «Коминтерны» тоже в серию пойдут. Знаешь, какое у них экспортное название? «Совинтель»! Как у всего нашего ПО. Нет, это не программное обеспечение, а…
— …Производственное объединение, — кивнул я. — Кстати, нам выходить.
Заболтавшись, мы и не приметили, как оказались в Шереметьево. Разгрузив бедный «Иж-комби», я взял вес двух пухлых чемоданов, и тотчас же с прозрачных стен аэропорта поплыл деловитый, хотя и приятный голос дикторши, опадая с металлическим призвуком:
— Уважаемые пассажиры! Начинается регистрация на рейс Москва — Прага…
Будучи многажды оцелован, я стоял у стеклянной стены, оправленной в сталь, и смотрел на бетонное поле. По белому борту «Ил-62» чертилась красная линия, подводя горделивое «Ceskoslovensk'e aerolinie».
Губы сызнова наметили улыбку, и я опять стер ее — негоже радоваться в момент прощания. Громадье планов тасовалось в моей голове, и даже какая-то растерянность набухала — куда ж мне столько свободы? Оставили одного «на хозяйство»!
«Ох, и похозяйничаю…» — уголки рта дрогнули и полезли вверх.
От надсадного рокочущего свиста турбин заныли стекла, и лайнер тронулся, словно нехотя. Видели меня родные или нет, но я все равно замахал рукой, отсылая крайний привет.
«Ильюшин» медленно вырулил, разогнался и легко, как бы невзначай, оторвался от земли, по-птичьи поджимая шасси. Устремился вверх, набирая высоту, пока не канул в облака.
Я остался один.
«С Ритой!..» — улыбка победно шелохнула холмики щек.
Вторник, 25 января. Раннее утро
Москва, Ломоносовский проспект
Спал я плохо, а электричка от Крюкова до Ленинградского телепалась минут сорок. Поневоле задремлешь. Пригрелся — и уплыл в осовелый нереал.
Ночью мне снова снились баррикады и автоматный огонь, выкашивавший озверелую толпу. Майданный дух ощущался столь явно, что в носу свербело от вони жженой резины. Поначалу тлела надежда, что видения пошли на ум из воспоминаний о будущем, но я четко различал во сне не киевскую площадь Калинина, а Останкинскую телебашню… Главное здание МГУ… Ленинградский вокзал…