Ц 6
Шрифт:
Я поморщился — пошлятина на ум пошла. Зато сплошь позитив — ни страданий, ни метаний, ни слезной горечи…
Мне было неудобно лежать в одной позе, но идею перевернуться набок моя млеющая натура пока отвергала — еще Ритин сон перебью… Я ощущал тихую, вкрадчивую поступь первосонья, когда мозг уступает обволакивающему сюру, а тело цепенеет в истомной сладости, как вдруг будто повеяло сырым соленым ветром.
Слух ловил заполошный плеск воды и пыхтение старого мотора, а в смутных тенях путались голоса. Краешком сознания я скользнул по чужим тревогам. Тяжкая
И тут же словно кто резкость навел — я увидел Кириленко. Старый, потасканный, с обрюзгшим небритым лицом, он сидел на корме мотобота, ссутулившись и свесив руки с колен. Рыбацкое суденышко, тарахтя и качаясь, хлопая днищем по накату волн, уходило в ночь, не зажигая огней.
В крошечной будке, куда еле вмещался широкоплечий рулевой в зюйдвестке, вполнакала тлела лампочка, освещая компас. Развернувшись всем телом, рыбарь прогудел, шевеля рыжей шкиперской бородкой:
— Все в порядке, Андрей Палыч, вышли из тервод! К утру будем на Готланде!
Кириленко мелко покивал, безразличным взглядом погружаясь в ночной туман, укрывший его от погранцов. Слезящиеся глаза под набрякшими веками так и тянуло закрыть, но холодный тошнотворный страх не унимался, сковывая напрягом и отчаяньем…
…На улице бибикнула машина, и видение из будущего истаяло.
«Уйдет, значит… — подумал я, с трудом привыкая к новому дару. — Ну, и пусть…»
Стукануть Андропову не выйдет. Как объяснить, откуда картинки? Послезнание тут ни при чем, я вижу новое будущее, небывалое в моей прошлой жизни. Да и не буду я ничего объяснять! Еще чего не хватало… И так еле отбился, сохранив хоть видимость свободы — под колпаком 9-го управления! Хватит с меня.
Рита ворохнулась, запыхтела, укладываясь на бочок и прижимаясь ко мне теплой попой.
— Мишечка? — пробормотала она. — Ты не спишь еще?
— Не-а, — моя ладонь платонически огладила грудь девушки — тугую, словно вылепленную из воска, только живую, теплую, с нежной кожей, скользившей под пальцами атласно и шелковисто.
— Я совсем забыла тебе сказать… Я очень люблю тебя… Очень-преочень…
В темноте губы коснулись девичьего плеча, туда и пришелся поцелуй. В эти утекающие мгновенья будто весь мир сфокусировался на моем диване-кровати, обретая неизбывную гармонию. Я закрыл глаза.
Мне снилась Рита.
Воскресенье, 6 февраля. Полдень
Ленинград, улица Рубинштейна
Кириленко брел расшатанной походкой запойного. Усталость одолевала его, гнула к земле, отбирая последние силы. Вторую неделю подряд скрываться, убегать, ночевать на чердаке, а то и вовсе на теплотрассе! Голод и страх изводят постоянно, страх и голод…
Андрей Павлович покачнулся, уловив божественный запах сдобы, выдутый на улицу вентиляцией.
— Су-уки… — проскулил он, разрываясь от жалости к самому себе.
Как члену Политбюро, ему полагались аж три повара. Ах, чего только эти искусники не выставляли на стол! Осетрину с хренком… Настоящий «оливье» — из нежного
Горбясь, Кириленко глянул на часы. Пора. Голодуха настолько завладела сознанием, что даже тревожные переживанья подавила. Чекисты поймают? А, пусть… В тюрьму бросят? Ну, и ладно. Зато хоть поесть дадут! Щей из комбижира!
В столовую он вошел, отворачиваясь и стараясь не дышать — парные запахи первого и второго одолевали, кружа голову. Да и стыдно было за мятые, грязные брюки, давненько не знавшие «стрелок», за нелепый, потертый кожух и кроличью шапку, измазанную в солидоле.
В общем зале брякали тарелки и щелкала касса. Осторожно ступая, советские служащие в расстегнутых пальто, с ушанками под мышкой, несли подносы с комплексными обедами. Сглотнув, Андрей Павлович шмыгнул в туалет.
Паче чаянья, общественные удобства не напускали зловония, а за приоткрытыми дверцами в кабинки тихонько журчала вода, омывая фаянс в ржавых потеках.
Ровно в полдень «объект МЖ» посетил рыжеволосый мужчина в потертых джинсах и простеньком свитере. Зеркало на стене отразило напряженный и пристальный взгляд.
— Андрей Павлович? — излишне четкое произношение выдавало иностранца.
— Да, — вздрогнул Кириленко, пугливо оборачиваясь.
Рыжий довольно кивнул, и отвернул кран, изображая человека, занятого личной гигиеной.
— Меня зовут Фред Вудрофф, — представился он, умывая руки. — Являюсь вице-консулом Соединенных Штатов. Мне известно о вашей роли в организации выступлений недовольных режимом, и…
— Ни черта вам не известно! — грубо оборвал его визави. — Это всё Брежнев затеял, а меня подставил, бровеносец хренов! И теперь свору ищеек спустил по моему следу, чтобы… Не-е, не поймать, а грохнуть! И концы в воду!
Вудрофф внимательно слушал, в третий раз намыливая руки.
— Что вы можете предложить моей стране? — с оттенком небрежения спросил он. — И чего хотите сами?
— Хочу вырваться отсюда! Спастись хочу! За границу, к вам, буржуинам! Вот же ж, не верил, что в предатели запишусь, так эти довели! Здеся, — Кириленко хлопнул себя по шапке, — хранятся имена, адреса, явки, пароли! И я хочу так блызнуть по гадам этим, чтобы тута стеклы повылетывали! Бороться, да! С режимом! Но чтоб так — борцы здеся, а я — тама! И еще… — Он выдохнул, переждав прилив слабости. — Вы же искали… этого… как его… предиктора? Ну, «Ностромо»?
— Д-да, — с запинкой ответил американский резидент.
Андрей Павлович довольно ухмыльнулся.
— Ну, так я знаю, кто он и как его найти!
— Это меняет дело… — медленно проговорил Вудрофф, отряхивая руки. Сунув их под загудевшую сушилку, он блеснул голливудской улыбкой. — Toварищ Кириленко, вы сейчас выйдете обратно в коридор, и увидите дверь с табличкой «Служебный вход». Открывайте ее и ступайте во двор. Там стоят темно-желтые «Жигули» ВАЗ-2106. Садитесь на заднее сиденье, и ждите. Вас отвезут в безопасное место, и вот там мы все обсудим подробно… — вице-консул подмигнул: — За ужином!