Ц 7
Шрифт:
— Это хорошо, да… — покивал генсек, не замечая, что повторяет за Косыгиным, — это славно… Ну, раз задачи ясны… За работу, товарищи!
Хлопнула дверь. По опустевшему кабинету загуляло эхо, и унялось. Брежнев усмехнулся, поймав себя на том, что ступает мягко, лишь бы не спугнуть боязливую тишину.
«А толку?» — мелькнуло у него, стоило услышать щелчок замка.
Дубовая створка приоткрылась, и личный секретарь прошелестел:
— К вам товарищи Андропов и… э-э… Гарин.
— Да, да, Коля! — браво откликнулся хозяин кабинета. —
Первым порог кабинета перешагнул глава КГБ, а за ним пожаловал и «Хилер», он же «Ностромо». В черных джинсах и синем клубном пиджаке Миша выглядел заезжим плейбоем, лишь обычная фланелевая рубашка выбивалась из стиля. Высокий, спортивный, с лицом узким и невозмутимым, Гарин оглядывал объект «Высота» со спокойным любопытством.
— О, какие люди! — посмеиваясь, Брежнев пожал руки гостям.
— Здравствуйте, Леонид Ильич, — бегло улыбнулся Михаил. Ладонь его была сухой и крепкой.
— Проходите, проходите, Миша… Юра, что с Густовым?
— Пока в реанимации, — свел брови Андропов. — Положение тяжелое, но стабильное. И когда Ивана Степановича можно будет порасспросить, неясно. Я разговаривал с Пономаревым, звонил товарищу Пельше… Арвид Янович согласился даже на мою встречу с начальником оперотдела КПК, но смысла в этом немного. Если Густов подозревает кого-то из оперативников, то без него самого мы мало что узнаем.
— Пожалуй… — проворчал генсек. — Значит, будем ждать, когда Иван Степаныч оклемается. Миша!
Гарин, корректно отошедший к окну, приблизился, и Брежнев снова ощутил легкую тревогу — взгляд у этого молодого человека явно не соответствовал возрасту. Обычно Мишины глаза излучали сдержанность и легкую иронию, что само по себе не свойственно второкурснику, но вот порой в его зрачках раскрывалась пугающая черная глубина, и тут уж приходилось гадать, отражение чего именно ты уловил — холодной беспощадности или застарелой печали.
— Миша, — повторил генеральный, глядя чуток в сторону, — на днях мы говорили о вас с Михаилом Андреевичем… Что вы большой талант во всех этих электронно-вычислительных делах, я уже понял, хотя сам, если честно, и диод от триода не отличу, хе-хе… Но в вас дремлют и немалые организаторские способности. Объединить молодежь, направить ее энергию на благо страны — это надо уметь. И вы сумели-таки! Сам убедился, лежа в этом… как его… томографе.
Гарин встрепенулся, но Брежнев угомонил его мановением руки.
— Знаю, знаю — это всё Иван Скоков! — лицо генерального секретаря растянуло добродушной улыбкой. — Ну, по мне, так это лишь большой плюс к вашей характеристике. Вы не гонитесь за славой, а наоборот, щедро делитесь ею с товарищами ради общего успеха. А это чуть ли не главное для… К-хм… Миша, а не возьметесь ли за ваши НТТМ во всесоюзном масштабе?
— Неожиданно как-то, Леонид Ильич, — с легкой запинкой выговорил Михаил, и генсек не сдержал мелкого торжества — растерялся товарищ Гарин!
— А в жизни всегда так! — посмеялся хозяин кабинета. — Она, чертовка,
— Да я не отбрыкиваюсь, Леонид Ильич, — улыбнулся Гарин, — и не капризничаю. Мне просто нужна хоть какая-то свобода рук. А то обсядут НТТМ всякие чинуши, заорганизуют важное и нужное дело. То есть, кадровую проблему я должен решать сам, а не по звонку сверху.
— Принимается, — величественно кивнул Брежнев.
— И чтобы не было гонки за массовостью! — приободрился Михаил. — Творцы — явления штучные. Собрать их, организовать материализацию замыслов трудно, конечно, зато толк будет.
— Принимается, товарищ Гарин! — расплылся генеральный. — Но у нас с Михаилом Андреичем тоже есть условие… Ждем вашего заявления о принятии в КПСС! Без партбилета, сами понимаете…
Михаил серьезно кивнул.
— Напишу.
Генсек молча пожал ему руку, и Гарин откланялся. Едва за ним закрылась дверь, как Андропов тонко улыбнулся, словно демонстрируя понимание.
— Привязываете норовистого покрепче, Леонид Ильич?
— Мне так спокойнее… — заворчал Брежнев. — Ну, как там чистка идет? Расстрельные списки принес? Хе-хе…
— Действуем по плану, Леонид Ильич, — построжел председатель КГБ. — Прошу разрешения взять в оперативную разработку Соломенцева, Капитонова, Боголюбова и Русакова.
— Бери, Юра, бери, — негромко ответил генеральный секретарь, зябко потирая ладони. — Чистка, она от слова «чистота»!
Тот же день, позже
Бразилия, река Гуапоре
Аидже склонился над девочкой, замурзанной и тощей. Годика три ей, не больше. Загорелое тельце пласталось на драной циновке, изредка вздрагивая, а большие глаза, полные страдания, таращились в последнем, гаснущем усилии.
Лес напускал крикливые голоса птиц и обезьян, по всей деревне перекатывался гомон и заунывные звуки «гуделок», и целитель скорее угадывал, чем слышал сиплое дыхание маленькой девочки.
Индианка в рваном платье не удержалась, взялась причитать, хоть и шепотом, и Аидже метнул недобрый взгляд на нее. Женщина испуганно закрыла рот обеими ладонями.
«Так-то лучше…»
Целитель опустился на колени, подтянув шорты, рубленые из старых, застиранных джинсов, и возложил руки на ребенка. Уняв боль, он наслал на девочку сон, а затем прошелся растопыренной пятерней от тонкой шейки до впалого живота.
Аидже успокоено кивнул — его ароэ майво, великий дух рода, смилостивился и наделил дитя здоровьем. Переведя взгляд на мать, трясущуюся, будто в ознобе, целитель сказал отрывисто и резко, почти грубо:
— Варить рыбу в горшке. Два дня поить дочь отваром. Всё.