Цапля
Шрифт:
СТЕПАНИДА. Поняты правильно. Могу поздравить: со вчерашнего дня вы – «невыездной»!
МОНОГАМОВ. Простите, но это звучит несерьезно. Человек не может быть невыездным. (Слегка по-горьковски.) Человек – это всегда выездной! (Задумывается, а потом вскрикивает, словно раненая птица.) Как?! В твоем голосе, Степа, прозвучало сейчас что-то жуткое, то, о чем мы, советские международники, и думать боимся. Как?! Я рискую теперь никогда больше не увидеть ни Лондона, ни острова Мальты, ни Джакарты, ни Парижа?…
ЛЕША-ШВЕЙНИК. К нам, в Париже-Коммунск, оформляйся, друг. Будем проводить
ЛАЙМА (истошно). Взял! (Падает со стула.)
ИЗ ТЕЛЕВИЗОРА. Победила советская школа прыжков в высоту, делающая упор на левую толчковую с выносом вперед правой и плавным перекатом через планку.
Входит Боб с двумя большими чемоданами. Все поворачиваются к нему. Лайма скульптурно простирает руки.
БОБ. Весь мир ополчился против меня. Некий Девис. Некий Чевис. Некий Кроуфорд. Мы, советские прыгуны в высоту, должны знать, что у нас глубокий счастливый тыл.
ЛАЙМА. Он здесь, мой мальчик! Твой тыл здесь!
БОБ (чуть поморщившись). Тетя Лайма, вы слишком буквально. У нас, прыгунов, чрезвычайно подвижные нервные структуры.
СТЕПАНИДА. Как мать и гражданин, я горжусь тобой, Борис! Как гражданин и мать, призываю тебя присоединиться к осуждению твоего отца, оторвавшегося от родной почвы.
БОБ. Однако я тоже оторвался от родной почвы. Два метра пятьдесят – сам не верю. У меня не было в Ташкенте никакой надежды на успех. Пропустил две попытки. Левая толчковая как будто налита свинцом, как будто чувствует чье-то глубочайшее несчастье. И вдруг… не знаю, что случилось… папа, мама, тетя Лайма… я будто услышал чей-то зов… меня пронизало ощущение чьего-то счастья… Оно возможно, сказал я себе, и тут как раз подошла моя попытка. Мировой рекорд пал! Что это было?
Смущенное молчание.
КАМПАНЕЕЦ. Так, значит. (Раздраженно шелестит бумагами.) Есть все-таки предложение подвести черту. Так и в прозаседавшихся можно превратиться, нас предупреждали. (Прикрывшись на секунду бумагами, перемигивается с Ганнергейтами.) Итак, проект резолюции, будь он неладен. Собрание общественности пансионата «Швейник», персонал вместе с отдыхающими, решительно осуждает (частит все больше и больше) антиобщественное поведение И.В.Моногамова, выразившееся в нарушении равновесия окружающей среды, и предлагает ему в кратчайший срок прекратить половые отношения с зарубежным пернатым, а также обращается к соответствующим органам для принятия соответствующих мер в целях соответствующего укрепления воздушного пространства в районе границы дружбы с Польской Народной Республикой для пресечения проникновения определенного вида пернатых из зарубежных болот в отечественные. Кто за? Скорей, скорей, товарищи! Сколько же можно? (Очищает рот.)
ГАННЕРГЕЙТЫ (подпрыгивают с поднятыми ручками). Швидко, швидко, геноссен!
Все, включая и Моногамова, поднимают руки.
КАМПАНЕЕЦ. Кто против? 581
Все опускают руки. Кто воздержался?
Идиотическое молчание.
Меркнет солнечный полдень. Снова лунный свет, шорохи, шелесты, сполохи.
КАМПАНЕЕЦ (радостно). Собрание
МОНОГАМОВ. Значит, я могу идти? (Смотрит на часы, быстро причесывается.) Вот и отлично, и отлично…
СТЕПАНИДА (поднимается, огромная и величественная). Прекратите кощунство над общественностью! (Перст на Кампанейца.) Вы, Кампанеец, провели наше собрание с преступным равнодушием! Вы более не руководитель! Вы банкрот!
КАМПАНЕЕЦ. А что такое? Чем вы недовольны? Собрание кончилось – все за! Заслужил я глоток отличного пивка, кусочек рыбы, могу я с друзьями-ветеранами в баньку? Я не банкрот, мне бы банку в рот! (Совсем уже «поплыл», хихикает и подпрыгивает.)
ГАННЕРГЕЙТЫ. Банку в рот! Банку в рот! Наш кнабе, наш душка, он все заслужил!
Все три черта, приплясывая, удаляются в угол веранды, где и устраиваются, как в финской бане, наслаждаясь друг другом и до поры не обращая на действие никакого внимания.
СТЕПАНИДА (Моногамову). А вы, отщепенец, куда собрались? Голосовали за свое осуждение?
МОНОГАМОВ (отчаянно). Конечно, я голосовал за. Как же иначе? Как же иначе можно на собрании? Но ведь я же… (Прячет лицо в ладони.)
БОБ. Кто-то тут опять фантастически несчастен. Ноги снова наливаются свинцом. Кто тут несчастен?
СТЕПАНИДА. Ты тоже голосовал за!
БОБ (кричит). Да ведь собранье-то уже кончилось!
СТЕПАНИДА. Сын мой, голосуя за, ты не просто совершаешь формальный акт единодушия. Соединяясь с другими, каждый из нас думает и о своем сокровенном. Вот, например… (Подходит поочередно к каждому присутствующему, нависая над каждым своими шарами и глядя тяжелым взглядом в глаза.)
РОЗА. Я голосовала за любовь. Простую и волнующую.
КЛАВДИЯ. Я за то, чтоб не лезли всякие, чтобы мне своего разные умники не навязывали.
ЛЕША-ШВЕЙНИК. Нормальночка. Я за свободу Зимбабве.
ЛЕША-СТОРОЖ. За пыль, за пыльцу, за душу рассейску.
ЛАЙМА. За счастье, которое окрыляет!
МОНОГАМОВ (глухо). Я понимаю вас всех, мои дорогие друзья. Я голосовал, как всегда, вместе со всеми, за всех, и я никогда…
Небо становится изумрудным. Розовые лучи то ли заката, то ли восхода косо ложатся на веранду. Поднимается ветер.
В трепещущих белых одеждах на веранду поднимается Цапля. Моногамов вскрикивает и зажимает себе рот руками.
ЦАПЛЯ. И ты меня никогда не разлюбишь, мой россиянин!
МОНОГАМОВ. Никогда, моя Цапля! (Ползет за ней на коленях, падает, простирает руки.)
СТЕПАНИДА (потрясенная, взирает на Цаплю, словно дитя). Нет, это не Цапля! Это что-то прекрасное! В детстве мне казалось, что это где-то есть, но я никогда этого не видела! Я просто не верю своему счастью! Что вы такое?